Вера Смирнова – Жизнь, опаленная войной (страница 15)

На фронте приходилось не только воевать, но и строить дороги. Артиллеристам это не трудно. Ведь мы привыкли к тому, что, занимая новые позиции, зарываешься как можно глубже в землю. Надо, пока не обнаружил противник, отрыть огневые позиции для стрельбы, укрытия для боеприпасов и расчётов, для тягловой силы, ходы сообщения. Не сделав это, понятно, понесёшь серьёзные потери. Зарыться надо за ночь. Никаких перекуров, и каждый понимал это.

Находясь во втором эшелоне, а это было в разгар весны 1943 года, да тем более, на территории Смоленской и Калининской областей, где очень много болотистых мест и страшное бездорожье, нам было приказано строить дорогу, укладывая из брёвен колею для проезда машин и другой техники. Брёвна рубили на высоких местах, так как на болотистых местах строительного леса нет. Сырое бревно приходилось тащить примерно до километра, где прокладывалась колея. Подъехать ни конным, ни другим транспортом нельзя, а строить надо. Люди изматывались, а питание было очень плохое, по вине начальства, в частности, командования 945 СП. В один из дней на участок, где работал личный состав нашей батареи, явился заместитель командира полка по (строительной) части капитан Кобзарь. После короткого разговора я ему сказал: «Личный состав работал бы ещё лучше и сделал бы ещё больше, если бы с Вашей стороны были бы приняты меры по улучшению снабжения питанием». На что он ответил: «С такими мордами и жаловаться на питание?» Эти его слова услышали многие, в том числе, командир орудийного расчёта Евстифеев, и, подойдя ближе к нам, сказал: «Жаль, что мы не на передовой, а то бы за такие Ваши слова, товарищ капитан, Вам бы была уготована пуля, и лучше будет, если Вы сейчас же извинитесь или же советуем Вам немедленно убраться, пока мы не вышли из себя». Возмутился не только Евстифеев, но и все из личного состава, кто в данное время здесь работал. А работали так, что у многих на плечах от брёвен были ссадины. Я успокоил своих батарейцев, а Кобзаря попросил покинуть нас. Возмущаясь, он ушёл. Спустя пару дней нас с комбатом вызвал командир полка Беляков. Кобзарь не совсем правильно его информировал, но инцидент закончился тем, что я больше Кобзаря в полку не встречал.

Мне вспоминается 1942 г. За период моей службы в политотделе дивизии мне стало известно о плохом снабжении не только питанием, но и боеприпасами. Становилось порой неуютно от некоторых фактов. А они держались под большим секретом. В одном из полков произошел случай поистине каннибальский, когда некий Грабарь, находясь в боевом охранении, воспользовался тем, что его напарника убило, он вырезал его печень, сварил и съел. Доказать, что именно Грабарь убил напарника, не могли, так как был обстрел из минометов. Сам же он убийство отрицал, на закрытом судебном заседании на вопрос, почему он это сделал, он заявил, что во время голода в 1934 году на Полтавщине так делали многие. Этот факт был строго засекречен. Я узнал об этом чисто случайно, перед выходом из окружения мне было поручено уничтожить все документы политотдела, а к этой папке с совершенно секретными документами доступа не имел никто, кроме начальника и его зама и инструктора по информации. Она находилась в металлическом ящике с пятью сургучными печатями. Она оказалась не опечатанной лишь один раз как раз перед моим уходом из Полит.отдела. В ней оказался лишь один документ – это была выписка из решения военного трибунала 39-й армии об отмене решения военного трибунала 262 СД о расстреле политрука Тельнова. А суть дела состояла в том, что после выхода из окружения из-под г. Белого в июле 1942 г. командование дивизии, спасая свою шкуру, стали искать виновных в низах и учинять расправу. Как раз под эту марку и попал политрук Тельнов. После выхода из окружения остатки дивизии (тылы были брошены на произвол судьбы) прибыли к месту формирования в г. Высоковск Московской области. Через несколько дней состоялся суд военно-полевого трибунала. Судили политрука одной роты, якобы за предательство. А было ли оно? Трудно поверить. По сути, многие из нас поняли, что виновного нет и не могло быть. По ходу заседания военного трибунала мы видели, что обе стороны обвиняют друг друга. Выход из окружения был плохо подготовлен и всю вину возлагали на комиссара дивизии Тимофеева. Выходили, кто как мог. Вот и эта рота осталась в составе нескольких человек. Командир роты и политрук разделились на две группы и стали искать путем разведки место прорыва, условившись встретиться в определенном месте и ожидать друг друга. К месту встречи якобы пришли обе группы, но каждая ждала другую и не дождалась. Политрук остался с одним бойцом, двоих потеряли. Тем не менее, политрука приговорили к расстрелу и тут же привели приговор в исполнение, под слова Тельнова: «Прощайте мои детки, прощай Родина, смерть немецким оккупантам». Многие из окружения не могли вырваться в силу своего физического истощения из-за длительного недоедания. А ведь прорываться и бежать приходилось не менее 2-3 км по болотистым местам под обстрелом из всех видов оружия минометов, артиллерии и бомбежками. Кто был помоложе и физически вынослив, сумели вырваться. Мне также удалось вырваться, несмотря на мое истощение. Никогда не забуду, как после выхода из окружения на вторые или на третьи нам выдали по несколько граммов муки, и мы заварили себе заваруху без соли…

И обиднее всего становится, когда незаслуженно на тебя могут накричать и даже оскорбить. За период почти трёхмесячной службы в политотделе дивизии на меня никто не повышал голос. Начальник политотдела Г.А. Васютинский, если ему что-то надо было, он всегда говорил, обращаясь ко мне: «Дорогуша». У него личным оружием, по привычке на погранзаставе, был «маузер». И когда он шёл в части, всегда брал у меня «ТТ», а свой «маузер» оставлял мне. В период формировки под Высоковском политотдел располагался в доме лесника, где была одна большая комната и небольшая кухня. В комнате находились все сотрудники политотдела, являлись они только на ночь, где для них были устроены нары. Днём оставались только инструктор по информации Щедриков, машинистка и я, а на кухне – начальник и его замы. С Щедриковым у нас сложились хорошие взаимоотношения. Подготовив информацию в различные инстанции, он ложился отдыхать, а мне поручал диктовать машинистке Н. Лебедевой. Чтобы не мешать намотавшимся за день сотрудникам политотдела отдыхать, я садился рядом с машинисткой, маскировали свет, чтобы не слышно было стука машинки, под машинку подкладывали что-нибудь обязательно.

И вот, однажды, поздно вечером, во время нашей работы, в ПО пришёл ординарец комиссара Тимофеева Лукиянчик. Часовой не должен был его пропустить, но, оказалось, он пришёл по заданию комиссара. Я спросил: «Зачем пожаловали?» Он ответил: «Проверить, чем вы занимаетесь». Я ответил ему: «Прошу покинуть нас и доложить тому, кто Вас послал о том, что мы работаем, а как закончим, будем отдыхать».

На следующий день в ПО пожаловал Тимофеев и сел за стол начальника ПО, которого в этот момент не было у себя. Вызвал меня и потребовал всю корреспонденцию, полученную вчера и сегодня. Я сказал, что начальник ПО дивизии ещё её не смотрел. Нач. ПО находился в это время в одном из полков. Я принёс ему корреспонденцию, и когда я стал ему подавать, одна из бумаг выпала от порыва ветра из окна. Он как закричит: «Что это у вас всё из рук валится!» А когда я стал её поднимать, висевший через плечо «маузер» стукнул об пол. Он задал вопрос: «Откуда у тебя маузер? Где взял?» Я сказал: «Это оружие нач. ПО. Он доверил его мне, а я ему – свой пистолет». В это время вошёл Васютинский, и тот набросился на него в моём присутствии. Это бестактно. Я спросил: «Разрешите мне идти», забрав со стола папку с бумагами. Тимофеев рявкнул: «Вон отсюда!» Я ушёл. Придя к себе, расстроился. Машинистка сказала: «Это Лукиянчик насплетничал после вчерашнего визита». В политотделе работали прекрасные инструкторы: Пресняков, Данилов, Демин, Фельдман, Колокольчиков, помощник начальника ПО дивизии по комсомолу С. Ткачев (будущий муж машинистки Н. Лебедевой). Мы дружили до самого выбытия из дивизии нас обоих. Время шло, и вскоре я оказался в 945 СП в полковой батарее. О моей службе в ней я уже ранее упоминал, воспоминания все время всплывают. В 1941 году немцы засылали в наши тылы не только диверсантов для совершения терактов, был распространен заброс так называемых «кукушек» с целью уничтожения наших военнослужащих, особенно командного состава. Идешь по нашим тылам, где и боев-то не было, а убитые наши красноармейцы лежат. Мы стали внимательно следить за одиночными выстрелами в лесу и это место брали в кольцо, чтобы снять кукушку. Выследить было очень сложно. Он (кукушка) маскируется так хитро и огонь откроет только тогда, когда ему выгодна появившаяся мишень. Сам лично я не принимал участия в их обнаружении, но по рассказам однополчан среди них были русские, перешедшие на сторону немцев. Осенью 1942 года наступили заморозки. Нашей батарее была поставлена задача – протащить через болотистые места в районе Хомичей одно орудие с двойным расчетом – оседлать большак с последующей возможностью уничтожить боеприпас РС полка «катюш», попавшего в окружение. Мат. часть они уничтожили, а боеприпасы якобы не могли уничтожить, так как они находились в лесу. Трое суток мы тащили пушку по болоту. Как только орудие будет доставлено к месту назначения, нужно устроить огневую позицию, организовать боевое охранение, устроить укрытие для расчета и группы автоматчиков, которые прибудут после нашего устройства. По мере продвижения к месту назначения нашей группы я убеждался, что мы лезем «к черту на куличики». Люди выбиваются из сил, мороз усиливается, местами появляется лед. Мне стало страшно, что люди получат обморожение. Некоторые выбирали кочку и стараются прилечь отдохнуть. Я их поднимал. Выбрались на маленькую прогалинку, и приказал всем отдыхать по очереди. Бойцу Захарову приказал идти со мной. Командир орудия Немцев спросил: «А Вы куда, товарищ лейтенант?» я ему ответил, что пойду к тому месту, где нам надо занять оборону. Тогда встал солдат Сайко и сказал: «Товарищ лейтенант, Вы здесь один из офицеров, а нас много. Если Вас убьют, то и мы здесь погибнем. Давайте вашу карту, покажите, куда нам надо пройти, мы разведаем». Я стал возражать, но они все поддержали Сайко. Я указал на карте это место, по моим расчетам до него еще более километра. Сайко с Захаровым ушли. Прошло три часа, я уже стал волноваться, так как по времени им пора вернуться. Вернулись они только к вечеру. По их рассказу рядом дорога, по ней иногда проходят машины, повозки, а место нашего назначения сухое, кругом лес, а метров через 200-300 болото заканчивается. Бойцы с воодушевлением восприняли их сообщение, тем более что они за это время отдохнули. Мы продолжили наше движение, быстро протащили через болотину орудие и выбрались на сухое место. Ночью добрались до назначенного места. К утру отрыли ОП, укрытие для орудия и ровики для личного состава. Днем решили понаблюдать за дорогой. Решили построить блиндаж, так как не знали, сколько времени нам придется здесь пробыть. Командир орудия Немцев потерял ногу. Дерево упало на минное поле, и его нельзя было трогать, а он решил его вытащить и поскользнулся, наступив на мину. Меня в это время не было, так как я пошел в штаб доложить, о том, что было нами сделано, и какие будут дальнейшие указания. В штабе полка мне сказали: «Отправляйтесь назад и ждите указаний на месте. К вам прибудет начальство». Возвращаясь на место, я встретил по дороге Сайко, который тащил на устроенных салазках раненого Немцева. Мне было очень жаль Немцева, но для него война закончилась. Вернулся к месту назначения и стал ждать указаний. Проходит день, второй – никого. Кругом тишина. У нас и связи нет. Утром двое наших солдат пошли на батарею за едой, возвращаясь, они наткнулись на телефонный провод не наш, а немецкий. Они доложили об этом мне. Тогда, взяв с собой двоих солдат, я решил проверить. Мы пошли вдоль провода осторожно, вдруг видим двух фрицев с термосами. Я поднял руку, приложив пальцы к губам, ребята поняли меня. Один немец поднял провод, подержал в руке, что-то показал второму, и они пошли в противоположную от нас сторону. Хорошо, что мы их не тронули, иначе бы обнаружив их пропажу, немцы пошли бы их искать, и нам бы была крышка. Мы оказались на участке обороны противника. Но поскольку здесь было кругом болото, немцы и не держали оборону. Спустя несколько дней, к нам пришел начальник артиллерии 945 СП Жук и сказал: «Надо немедленно отсюда Вам выбираться пока еще не поздно. Я доложу начальству пусть оно разберется в том, кто вас сюда послал и накажет их за такое головотяпство». Выбираться нам было уже легче, возвращались по старому пути, морозец сковал местами болото. Разбиралось ли это головотяпство нам это, конечно неизвестно, а вот наши напрасные труды и потеря командира орудия никто не оценил.