Вера Огнева – Нестрашная сказка. Книга 2 (страница 11)
– Ты Бог? – спросил мальчик, едва двигая посиневшими губами.
– Нет. Я твой друг.
– Где мама?
– Спи. Сначала ты отдохнёшь, а потом уже будем разговаривать.
Лекс всё это помнил и не помнил одновременно. Образы застыли, как на старом выцветшем гобелене. Махатма Мита приложил тогда очень много сил, чтобы ребёнок хотя бы остался жив. Потрясение оказалось столь велико, что разум отказывался существовать. И тогда Матрейя своим решением секвестрировал воспоминания. Они были… и их как бы не было. Первое время мальчик вообще ничего о себе не помнил. Только много позже вернулась память о том страшном, что случилось в его доме. Но душа уже выздоровела.
То, что у ребёнка осталась способность к свободному перемещению из одного измерения в другое, махатма Мита назвал чудом. Он же дал мальчику имя. Вернее, дал самому его выбрать. Так появился Манус Аспер Лекс.
– Ясновельможный пан Лекса, это Вы тут сидите, или мне блазнится?
– Присаживайтесь, пан Янек.
Удалый шляхтич бочком опустился на скамью. Какой там гонор, из пана сочилась доподлинная робость. Пристроил зад, поёрзал. Лексу стало смешно. А с другой стороны, прав Матрейя: не каждый день сюда попадаешь.
– Дозвольте спросить, ясновельможный пан Лекса, а вот если я в тумане сорвусь в речку, то убьюсь или как?
– Вы не сорвётесь. Никто не сорвётся. Такая тут река.
– А! Да, да… а друг ваш, пан Энке, тоже тут или его, ну… вроде того, завернули?
– Тут, куда ему деться.
– Значит, таки не чертяка, – задумчиво протянул пан Янек. – А паны наши злякались. Сидят у дому, на улицу не выходят. Привыкнут, как думаешь?
– Зачем им привыкать. Скоро домой пойдёте.
Хух! Обширная грудь Янека длинно выдохнула. Его как будто сдули. Плечи опали, но тут же и расправились, зад плотнее сел на лавку.
– Значит, домой. Домой… я тебе верю. А всё одно не верится. Так как же я дома представлюсь? Мне ж никто не поверит. Что в аду побывал, с ящерюгой выше мельницы махался, потом вроде в рай занесло… или не рай это?
– Опасно такие вещи рассказывать. Что за сумасшедшего примут – полдела. Басаврюк может на след напасть, и тогда уже никакой пощады не жди. Он, кстати, большой выдумщик по части истязаний. Любитель.
– От ить напасть! Я ж молчать буду, как пень, слово шляхтича. А хлопчики не сдюжат. Особенно Збышек. Обидел его Господь умом. Недодал маленько. Что делать-то, пан Лекса?
– Ничего, пан Янек. Махатма Мита ручкой махнёт, и никаких воспоминаний у вас не останется. Всё просто.
– Стой! Как же так? А как же… от бисово дело! Нет, я не согласен. Владеку и Збышеку оно в самый раз, а меня – ни. Я так не хочу!
– Ты чего разбушевался, пан Янек? Рассуди, так-то оно для всех лучше. Ведь если спросить твоих друзей, они тоже добровольно от памяти не откажутся. А как вас таких глупых выпустить отсюда? Да вас Басаврюк на первом перекрёстке остановит и всё выпытает. А как выпытает, в живых не оставит. Он кровь любит.
– Ты меня не знаешь, пан Лекса. Меня турки на кол сажали, меня татары огнём…
– Басаврюк один раз в глаза посмотрит, и ты ему всё выложишь. Способность у него такая.
– От, бис! Связались мы… а жалко-то как!
– Прости, пан Янек. Иначе придётся вам тут до скончания века в тумане бродить. Закон, знаешь ли.
– Гляди!
Внизу переливчато шумела река, впереди угадывалась площадка перед входом в храм. Туман плавал космами, прихотливо завиваясь. Из-за угла выплыло тёмное пятно, к которому как бы приклеилось невесомое серое пятнышко. Энке шёл сквозь мглу, раздвигая её могучими плечами. Махатма Мита семенил рядом. Они достигли соседней скамьи. Старичок присел. Энке устроился на земле у его ног и, хоть возвышался на целую голову, всё равно было видно, кто из них выше.
Голоса тонули в тумане. Лекс и не прислушивался, зная, что беседа Матрейи обращена исключительно к джинну. Старик говорил и улыбался. Энке слушал. Его лицо постепенно менялось.
– От что значит слово святого человека, – шёпотом, будто самому себе, проговорил пан Янек.– Чертяка и тот радуется.
Лекс на минуту отвлёкся, а когда посмотрел в сторону скамьи, махатмы Миты уже не было, необыкновенный, весь какой-то просвётленный Энке шёл к ним.
– Пойду я, – тихо сообщил пан Янек, – товарищей ободрю.
Энке глядел с высоты своего роста, будто с крыши и ухмылялся.
– Чему радуешься, сын пустыни? – спросил Лекс.
– Дедушка сказал, что дело моё вовсе не безнадежное. Есть, говорит, средство от моего горя.
– Есть, наверное. Искать надо.
– Он сказал, что ты в пещеры уходишь. Там, дескать, на любой вопрос можно найти ответ.
– Ага, – Лекс блаженно улыбнулся.
Он так давно просился в пещеры, что уже забыл, сколько лет его стенаниям. Реквизитор Казимир всё откладывал вопрос в долгий ящик, мотивируя крайней необходимостью присутствия Лекса в других, менее благостных местах. Гонял, то есть, его по секторам, как Макар своих телят.
– Осталось твою лампу в надёжные руки пристроить…
– Дедуня сказал, никому меня передавать не надо. Он мне на время твоего отсутствия имну… имму…
– Иммунитет?
– Ага. Я суть понимаю, слово забыл. Я пять лет лампу могу при себе держать. Но дольше говорит, никак нельзя. Когда ты в пещеры уходишь?
– Сначала следует отдохнуть, потом тебя в какой-нибудь нейтральный сектор определить. Завтра панов отправим на историческую родину, ну и сами осмотримся, куда тебе лучше, чтобы очередному сильномогучему колдуну в лапы не попал.
– Обижаешь!
– Неа. Констатирую. Там торсионные поля должны иметь наименьшую амплитуду колебаний. Понимаешь?
– Нет, – честно признался Энке.
– Это такое место, где колдун максимум на что способен – спичку по столу силой мысли передвинуть. То есть, вроде как поле есть, а пользоваться им трудно.
– Согласен! – расплылся Энке. Подхватил Лекса, кинул себе на закорки и помчался по-над рекой в туман. Время от времени он свечкой уходил в невероятные прыжки, норовя подкинуть и на лету поймать свою ношу.
* * *
Резвану рассказали эту историю без больших купюр. Сам бывший палач сюда тоже не на ковре самолёте с завязанными глазами прилетел. Хаживал запретными тропками! Что человек за порогом собственного дома запросто может нарваться на чудовищ не то что не сомневался, знал наверняка, а то и встречать приходилось.
С Энке они познакомились задолго до того, как лампа попала к Лексу. Тогдашний хозяин джинна задолжал некую сумму одному советнику. Тот нажаловался визирю, и парня кинули в долговую яму. Все, что при нём осталось – старая медная лампа. Должник клялся и божился, что это последняя память о безвременно почившем отце. Ростовщик не польстился на медяшку, и разрешил, оставить её при себе. Дядя должника согласился заплатить, но советник к тому времени посчитал, что на долг набежали неплохие проценты.
Дядя ходил к визирю, визирь тянул время, справедливо полагая, что и ему кое-что причитается. Сумма прирастала. Только дядя возьми да и помри. Что интересно, накануне столь внезапного события он побывал у племянника в тюрьме. Упрятанный в застенок сын старшей сестры клялся, что всё вернёт. Он, дескать, знает, где зарыто золото. Неизвестно, поверил дядя или нет. Важно другое, их разговор подслушали.
Не получивший своих денег советник, а также пролетевший во всех отношениях визирь страшно расстроились. Но весть о том, что парень знает место, где спрятан клад, возродила их надежды. Будучи наследником дяди, должник и без клада мог расплатиться. На это, однако, решили закрыть глаза. Парня укатали в дальний каземат. А заниматься выяснением обстоятельств послали Резвана Пехлевана.
Резван был человеком отнюдь не злым. Но закалённым. Сантименты не могли растопить его сердца. Служба складывалась удачно. Люди всё больше попадались душевные. Он иногда даже инструмент не успевал разложить, а ему уже всё рассказывали. Каково же было его удивление, когда он нашёл в камере не дрожащего сломленного хлюпика, а детину в плечах покруче себя самого. Курчавый полуодетый гигант сидел возле стенки на корточках. Резван раньше должника не видел. Подумал ещё: ну и контингент пошёл! У приличного дяди и такой племянник. Но чего только в жизни не бывает!
Инструменты не произвели на узника никакого впечатления. Когда под треножником заполыхал огонь и о край чаши стукнули клещи, странный должник только с любопытством покосился.
– Хорошо платят? – спросил он внезапно.
– Не жалуюсь, – оторопел Резван. – Ты иди поближе. А то неудобно будет тебе пальцы ломать.
Гигант с места не сдвинулся, только руку протянул через всю камеру. Протянул он её не глядя,и аккурат попал в огонь. Резван ошалело наблюдал, как пламя проходит сквозь живую плоть, только слегка меняя цвет. Но, повинуясь годами отработанному ритуалу, он вытянул-таки из раскалённой чаши клещи и приложил к руке заключённого. Ни тебе шипения, ни вони горелого мяса. По камере разлился запах грозы. Концы клещей расплавились.
Резван Пехлеван, младший палач шаха Кавуса, рухнул в обморок.
В себя его привела водичка. Детина брызгал ему в лицо из миски. Огонь дотлевал в жаровне.
– Тебя что, послали узнать? – спросил заключённый.
– Где зарыто золото, указать можешь?
– Могу, – спокойно ответствовал допрашиваемый. – Хочешь, на месте покажу. Хочешь, нарисую.
Извиваясь всем телом, Резван на спине дополз до стены и принял более или менее пристойную позу. Лежать распростёртым перед заключённым младший палач считал для себя неприличным. В камеру он спустился глубокой ночью. Скоро наступит утро – время доклада. Визирь, посылая его на допрос, предупредил, что сам лично примет доклад. Шах утром занят государственными делами. И что расскажет Резван? И как отреагирует визирь? Правильно – засадит его в соседнюю камеру. Навечно. Сумасшедший палач, который слишком много знает, опаснее любого заговорщика.