Вера Новицкая – Безмятежные годы (страница 36)
И девицы сидят — просвещаются,
И не год, и не два — семь-то годиков,
По двенадцати в каждом-то месяцев,
Поглощают премудрость великую,
Постигают науку мудреную.
Богатырки ж, девицы синявые,
Обучают манерам изысканным,
Наказуют им строго-пренастрого:
«В вострый носик совать пальцы белые,
Рукавом утирать губы алые,
Громко с Богом душою беседовать
Иль подружкам чихать в очи ясные,
Не пригоже, мол, юным боярышням».
………………….
Знай растут, умудряются девицы,
Уж постигли науку всю, красные.
И снабдили девиц всех усерднейших
Золотыми медалями литыми,
А ленивейших просто бумажками,
На которых, как есть, все расписано,
Сколько, где и когда обучалася.
………………………….
Распахнулись вновь двери стеклянные,
И красавицы-девицы юные
Через них вышли в море житейское,
С головами, премудростью полными,
С сердцем чистым, хрустальным, как зеркало.
Слава матушке нашей гимназии!
Слава витязям, мудрым учителям!
Непорочным синявушкам слава
И девицам-красавицам слава!
Едва написала я приблизительно четвертушку, слышу неудержимый хохот. Поднимаю глаза: в двери протискивается наш новый швейцар с «проволочным телом». Более точно выполнить поручение трудно: в руках у него проволочный манекен, на который примеряют при шитье платья. Он, бедный, долго тщетно искал «тела», пока не вспомнил, что у начальницы в прихожей видел подобную штуку. Это прелесть! Хохотали мы, как сумасшедшие; после этого настроение мое вообще, а писательское в частности еще улучшилось, и намахала я вышеприведенное произведение.
Первым долгом показала Любе, та в восторге. Теперь надо Пыльневой, это самый наш тонкий знаток и гастроном, если можно так выразиться, по части «штучек». За дальностью расстояния пришлось прибегнуть к беспроволочному телеграфу. Мигом доставили.
Смотрю, Пыльнева хохочет-заливается, потом берет перо и размашисто что-то пишет. Оказывается, нацарапано: «Главным цензором ученого комитета при Х-ной женской гимназии признано заслуживающим особого внимания при составлении учительских и класснодамских библиотек и читален. Рекомендовано, как наглядное пособие для инспекторов, директоров и прочего недоучившегося юношества».
После урока листочек этот пошел из рук в руки и произвел надлежащий эффект. Даже Смирнова улыбнулась своей грустной улыбкой. Конечно, госпожа Грачева и К° были оскорблены вульгарностью и пошлостью такой подпольной литературы.
Глава IX. У подножия кумира. — В физическом кабинете
Слава Богу, наконец-то настоящая зима настала, а то все шлепала с неба какая-то гадость, и до сих пор каток не мог установиться. Теперь чудесно подморозило, позанесло все снежком. Петербург сразу чистенький, приветливый такой стал. Вчера мы и каток обновили, целой компанией ходили. У Снежиных нынче молодежь завелась. Приехал Любин какой-то десятиюродный брат, одним словом, двадцатая вода на киселе. Он в военном училище, но в праздники и под праздники ходит к ним в отпуск; обыкновенно приводит еще с собой двух товарищей: Бориса Петровича и Василия Васильевича, тоже юнкеров. А главного-то и не сказала: самого его зовут Петром Николаевичем. Он очень симпатичный, довольно красивый и неглупый. Товарищи его ни то ни се, ни рыба ни мясо, юнкера как юнкера.
В общем, время мы проводим превесело, главным образом по субботам, хотя часто и по воскресеньям; идем всей компанией на каток, носимся там, как ураганы, приходим к чаю веселые, голодные и дурачимся, как угорелые; болтаем всякий вздор, и в конце концов, обыкновенно мадам Снежина сядет за пианино, а мы начинаем изощряться: ко всем танцам новые фигуры выдумывать; красиво, даже очень, иногда выходит.
Саша в этом отношении молодчина. Вообще, он очень остроумный, всегда что-нибудь забавное придумает. Все же я по-прежнему симпатии к нему не питаю, он же, тоже по-прежнему, питает ее ко мне. Впрочем, он неразборчив, и все решительно их знакомые барышни и полубарышни хоть кратковременно, но заставляли биться его сердце.
С нетерпением жду Рождества: писал дядя Коля, что они с Володей собираются приехать, уж Володя-то во всяком случае. Вот когда действительно повеселимся: ведь мой братишка в этом отношении единственный в своем роде. Сообщила Любе эту приятную новость, Она тоже очень обрадовалась.
Сегодня у нас опять потеха вышла. Пошли в самый низ, в физический кабинет. Николая Константиновича еще нет, Клепка с другой классной дамой тары-бары разводит около дамской комнаты. Вдруг Полуштофик летит, глазенки блестят, вся розовая, кудряшки растрепались.
— Господа, господа, в первом «А» Дмитрий Николаевич «Ревизора» читает. Идемте слушать!
— Правда? Не врешь? Идем! — раздается со всех концов.
— Только тише, ради Бога, тише, а то все пропало, — молит Штоф. — Идем на цыпочках, и нагнитесь, чтобы ниже стекла быть.
Тишалова, Женя Лахтина, Ермолаева, Штоф и Грачева, крадучись, движутся во главе процессии, за ними почти весь класс; конечно, плетусь и я, но именно плетусь. У двери первого «А» начинается давка и сумятица, — каждая хочет быть у замочной скважины, чтобы не только слышать, но и видеть.
— Бессовестная, ты всегда всюду первая влезешь, — корит Грачева своего непримиримого врага, Тишалову, примостившуюся у скважины справа. Центральную позицию занял Полуштофик, организатор экспедиции; налево приткнулась толстушка Ермолаева.
— Ах, извините, ваше сиятельство! — огрызается Шурка. — Только приказать извольте, мигом и сама разгонюсь и других разгоню.
Но Грачева избрала наступательный образ действий: правым локтем она упирается в Штоф, левый вонзается в бок Ермолаевой. Та, не выдержав неожиданного напора, прижимает ручку двери, которая распахивается, и весь правый фланг, на который в свою очередь навалились задние ряды, летит носом прямо к подножию своего кумира, пораженного странностью и неожиданностью явления. Прямо у кафедры распласталась Штоф, непосредственно за ней и на нее всей своей увесистой тяжестью налегла Ермолаева, остальные три (Грачева, Лахтина и Бек) — кто на четвереньках, кто на одном колене. Неистовый хохот раздается в первом «А». Мы все, как горошины, рассыпаемся и летим стрелой обратно в физический кабинет. В это время наш злополучный передовой отряд, сконфуженный до слез, растрепанный и испуганный, постыдно ретируется. Они убиты горем: так осрамиться перед «ним»! Что подумает «он»!!!
Нет, право, мне их, бедных, жаль — преглупое положение! Хорошо, что мы благополучно ноги унесли. Я со стыда провалиться готова была; хоть из гимназии уходи, чтоб только не встречаться с Дмитрием Николаевичем после такого пассажа.
В своем обратном бегстве они чуть не сшибли с ног Николая Константиновича.
— Что это? В чем дело? Что тут произошло? — спрашивает он.
— Николай Константинович, ради Бога, не выдавайте нас, не говорите классной даме.
Клепки, к счастью, еще нет.
— Да чего не говорить-то, чудачки вы этакие? Хоть объясните толком, а то, как на грех, взболтнешь, чего не надо.
В сильно смягченных и смущенных выражениях ему передают содержание краткого, но шумного события.
— Вот, с позволения сказать, любознательность до чего доводит, — посмеивается он.
— Только не говорите, ради Бога, не говорите! — вопят все.
— И, главное, чтоб Дмитрий Николаевич не знал, — дрожащим голосом, со слезами на глазах умоляет бедный, совсем пришибленный Полуштофик.
— Да уж не скажу, не скажу. Теперь даже и права нравственного не имею, раз вы мне доверили эту тайну.
Штоф, несколько успокоенная, улыбается сквозь слезы. Всем нам становится безумно весело. Теперь страхи отошли, перед нами во всей полноте развернулась комичность разыгравшейся сцены. Настроение в классе настолько приподнято, что пришедшая Клеопатра Михайловна то и дело шикает.
Николай Константинович приступает к объяснению нового раздела — электричества, затем спрашивает уже пройденный — гидростатику.
Шкафы открыты, разные приборы вынуты, мы беспорядочно толпимся и жмемся вокруг стола.
— Пока до приборов я вам покажу простейший способ добывания электричества. Вот я потру хорошенько эту каучуковую палочку; видите, как она теперь притягивает мелкие вещицы?
Действительно, железные опилки и кусочки бумаги сейчас же так и прильнули к ней.
— Ну, теперь добудем тем же путем искру из волос.