Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 48)
Славные борцы за свободу и счастье рабочего класса, бессмертные защитники баррикад, показали и нам и рабочим всей страны, что мы можем бороться не только с ружьями и нагайками, но и с пушками и с пулеметами. И теперь, как и в первые дни, гордо развевается красное знамя на наших баррикадах.
Мы не побеждены... Но держать без работы всех рабочих Москвы больше невозможно. Голод вступил в свои права, и мы прекращаем стачку с понедельника. Становитесь на работу, товарищи, до следующей, последней битвы! Она неизбежна, она близка...
Ждите призыва! Запасайтесь оружием, товарищи! Еще один могучий удар — и рухнет окончательно проклятый строй, всей стране ненавистный!
Вечная память погибшим героям-борцам, вечная слава живым!..»
Землячка передала воззвание Лядову и подошла к окну. Долго смотрела на занесенную снегом площадь. Мела поземка, завывал ветер. На площади пожарные в медных блестящих касках сжигали баррикаду. Огонь разгорался быстро, густой дым окутал площадь.
Жалобно дрогнули стекла. «Стреляют на Пресне», — поняла Землячка. Над Москвой раздавались тяжелые удары пушек. Языки пламени дрожали в вечернем сумраке и делали фигуры пожарных большими и грозными. Темной стаей носились перепуганные вороны. Их подняла артиллерия и вся эта суматоха на площади.
Из окна на кухне зарево над Пресней было видно еще отчетливее. Землячка вздохнула, набрала из обливного кувшина пригоршню воды, освежила лицо. Потом подошла к громоздкому буфету, достала хлеб и колбасу.
— Розалия Самойловна, вам нездоровится?
Она оглянулась, сказала смущенно:
— Устала. И настроение отвратное.
— Н-да, — вздохнул Савельев. — Чего уж веселого. — Он помолчал и вдруг, мягко улыбнувшись, добавил: — Еще повоюем!
Землячка посмотрела на него и тоже улыбнулась.
— Я тут придумала одно дело, — сказала она. — Бои в городе закончены. Остались последние баррикады на Пресне да на Шаболовке. Ну, на Пресне, там Литвин-Седой. А вот на Шаболовку нужно пробиться... Десятникова с боевиками зажали семеновцы. Им помощь позарез нужна. Понимаете? Нам бы раздобыть лихача...
— Опасно, Розалия Самойловна. Вас ведь всякий филер знает. Схватят наверняка. А солдатские патрули на каждом перекрестке...
— Боитесь? — Она колюче смотрела на Савельева.
Он повел плечами.
— Нет, зачем же. О вас беспокоюсь...
По широкому Садовому кольцу быстро несутся извозчичьи сани. Студеный ветер обжигает лицо, перехватывает дыхание. Седоков двое — барин и кухарка с большой плетеной корзиной.
Над Москвой сгущаются темно-сиреневые сумерки. В окнах домов зажигается свет и едва мерцает сквозь замерзшие стекла. Перекрестки тускло озарены фонарями. Торопливо проходят редкие прохожие, прижимаясь к заснеженным заборам. Гнетущая, угрюмая тишина. На сером зимнем небе все ярче разгорается кровавое зарево: горит фабрика Шмита, лесные склады, горят дома Пресни. С Ваганьковского кладбища бьет артиллерия. Пахнет дымом, гарью. На снегу копоть, пепел, головешки...
Неподалеку от трактира Губонина громкий, требовательный окрик останавливает извозчика. Путь преграждают семеновцы. Высокий офицер с крупным неприятным лицом поднимает руку:
— Проезд запрещен... Стой!
Барин в санях презрительно выпячивает нижнюю губу. Кухарка, щурясь, глядит на солдат, сжимая красными варежками плетеную корзину, из которой высовывают головы два гуся. Один из них, с желтым пятном под немигающим глазом, вытягивает длинную гибкую шею, водит глазами-пуговицами по сторонам.
«Начнут обыскивать — буду стрелять», — решает Землячка.
Лихач невозмутимо похлопывает кнутовищем, а в больших глазах под нависшими бровями — ожидание. «Живым не сдамся, — думает Савельев. — Дорого заплатят. Уложу первым офицера. Буду прикрывать отход Лядова и Землячки — их нужно спасти».
Барин раздраженно откидывает медвежью полость и вылезает из саней.
— Действительный статский советник Левкин, — рекомендуется он, чуть наклонив голову в каракулевой шапке. Крупные завитки каракуля серебрятся от инея. — Три дня сидим из-за беспорядков без провизии. Вынужден был взять кухарку и отправиться к Елисееву. — Он разводит руками. — Дожили, господа!..
— Прошу извинить, — говорит офицер, — вынужден подвергнуть вас обыску. Москва на чрезвычайном положении...
— Милостивый государь... — фальцетом начинает статский советник.
Офицер смотрит бесцветными глазами, и солдаты молча начинают обыскивать, выворачивая карманы и прощупывая одежду. Кухарка низко надвигает на лоб вязаный платок. Скуластый солдат со злыми глазами-буравчиками приближается к саням.
— Что везешь, голубушка? Показывай...
— Как же показывать? — глуповато улыбается кухарка, прыснув в красную варежку. — Вот они, гусаки-то...
Гусак зашипел, захлопал освободившимся от веревки крылом. Кухарка испуганно прижала к груди корзину.
«Га-га-га...» — раздалось в морозном воздухе.
Кухарка старательно удерживала гусака, а тот махал крыльями, вытягивал длинную шею и гоготал.
Солдат попятился. Вид у него был сконфуженный. Офицер брезгливо махнул рукой:
— Проезжайте.
Сани тронулись, и ветер с колючим снегом ударил в лицо. Савельев машет кнутом:
— Но, залетные!
Землячка улыбается, а Лядов ворчит:
— Пятый раз обыскивают, дурачье!.. Доехать спокойно не дадут...
Сани летят на Шаболовку. Землячка придерживает гусаков и поднимает воротник потертого пальто. Мелькают одноэтажные деревянные дома, трактиры, лавчонки. Лихач сворачивает с Калужской и останавливается у трактира с разбитыми стеклянными фонарями.
Землячка отдает гусаков Савельеву, а сама с Лядовым продолжает путь пешком с неизменной корзиной в руках. Тихими переулками и малоприметными проходными дворами они заходят на баррикаду с тыла. Слышны выстрелы и отрывистый лай пулемета. Семеновцы поднялись в пятнадцатую атаку. Озаренное вспышками выстрелов, трепещет красное знамя на баррикаде.
Высокий плотный дружинник, заметно сутулясь, с маузером на солдатском ремне, встречает Землячку.
— Адамович, — шепчет Землячка, ставя корзину на потемневший снег. — Нужно уходить... Привезла явки...
— А баррикада? — хрипло говорит Адамович, не глядя на нее.
— Оставляем баррикаду...
Адамович смотрит на нее в упор. Он ранен, голова забинтована.
— Оставляем баррикаду, — повторяет Землячка.
При вспышках ружейных залпов, в дрожащем пламени подожженного семеновцами трактира баррикада напоминала беспорядочное нагромождение льдин. Пули свистели, освещая ночную темноту яркими вспышками. Назойливо и зло выговаривал пулемет.
— Пушки! Пушки подвезли! — прокричал знакомый Землячке студент-связной.
Над баррикадой нависает жуткая тишина.
Очевидно, солдаты готовились к новой атаке. Дружинники, курсистки с санитарными сумками торопливо приближались к баррикаде, чтобы убрать убитых и оказать помощь раненым. Землячка увидела, как студент-связной, низко пригибаясь к земле, потащил ящик с патронами. Посмотрел в сторону Землячки, и она поразилась суровому и злому выражению его лица. Громкий детский плач, столь неожиданный в тревожной тишине, заставил ее обернуться. Дружинники на брезенте несли убитого. Адамович медленно стянул ушанку. Землячка смотрит в его широко раскрытые глаза и понимает, что произошло непоправимое. Рядом с носилками семенила маленькая сгорбленная фигурка. Мальчонка лет одиннадцати, рыжий и вихрастый, держал руку убитого и, всхлипывая, размазывал по лицу крупные слезы.
Ветер шевелил русые волосы и красный бант на груди молодого человека. На белом худощавом лице алела тонкая струйка крови. Пуля попала в висок. Черты лица заострились и поражали удивительным спокойствием. Носилки мерно раскачивались, и казалось, что мертвый хочет подняться...
Мальчонка путался под ногами у дружинников и мешал им идти. Недетское горе застыло у него на лице.
— Братан, братан! — отчаянно кричит он.
Землячка вглядывается в мальчонку и, к ужасу своему, узнает Костю Маленького. Она пытается его задержать, но мальчонка смотрит расширенными от ужаса глазами и не видит ее. Он спешит за носилками, путаясь в полах длинного пальто, и шепчет посиневшими губами:
— Братан... Братан...
РОТМИСТР МИРОНОВ
Последние дни марта. 1906 год. Воздух наполнен ароматом набухающих почек и чуть прелой листвы. Полдень.
Под низкую арку входит Розалия Самойловна. Тонкая рука в лайковой перчатке держит букетик подснежников. С крыши кирпичного дома, к которому она направляется, свисают ледяные бороды. В солнечных лучах они играют и искрятся. Крупные капли падают на заснеженный тротуар. Капля за каплей...
Землячка поднимает голову и слушает звонкую капель, смотрит на быстрые ручейки, уносящие последние следы зимы. Она с удовольствием подставляет солнцу лицо с едва заметными веснушками, прищуривая глаза. Легкий ветерок шевелит желтоватые перышки на модной весенней шляпке. Оглядываясь, прошлась вдоль кирпичного дома. Кажется, все благополучно.
Стремительно поднялась на третий этаж в одну из неприметных докторских квартир на Кисловском, которых так много в тихих московских переулках.
Розалия Самойловна остановилась у двери с начищенной медной ручкой и нажала кнопку звонка. Молоденькая горничная в белой наколке помогла даме снять пальто и пригласила в гостиную. В кабинете доктора Калантарова раздался едва уловимый шорох, но Землячка, занятая своими мыслями, не придала этому значения.