Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 50)

И сейчас, в камере, она припомнила, как пыталась установить связь с арестованными, мечтала организовать побег, но сделать ничего не удалось.

Обыск производили торопливо.

Жандармский офицер разыгрывал либерала. К тому же он страшно боялся адской машины и осторожно обходил... старенький граммофон. Думал, что именно там она и запрятана. На потертом коврике у дивана валялось воззвание с призывом к вооруженному восстанию, написанное Васильевым. Жандармский офицер поднял его и сокрушенно покачал головой.

— Материалов вполне достаточно, чтобы отправить вас, господа, на виселицу.

Офицер закончил составлять протокол ареста, предложил его подписать. Шанцер поднес бумагу к близоруким глазам и начал читать. К удивлению Васильева, он громко рассмеялся:

— Позвольте, господин офицер, здесь значится лишь пять револьверов системы «бульдог», а где же отобранные маузеры? Какая странная забывчивость: не указали в протоколе два маузера, и на столе их нет. Куда же они делись?

Офицер покраснел и свирепо взглянул на жандармов. Те отвели глаза.

Васильев откровенно хохотал, поглаживая рукой маленькую бородку.

— Господа, мы понимаем, что оружие нынче чертовски дорого, — с издевкой продолжал Шанцер. — Продать его можно нашему же брату революционеру. Ну, а как же царь- батюшка? Наносить урон казне! — Голос его звенел. Он пародировал обвинительную речь прокурора, а речей этих за свою жизнь наслушался немало. — Что же получается, господа? Мы, революционеры, с открытым сердцем отдаем оружие, беспокоясь о казне... И вдруг оно пропадает! Обижаете нашего заступника, который и так растерял оружие на русско-японской войне! Нехорошо, господа! — Шанцер вздернул бородку, швырнул протокол на стол. — Нет, подписать не можем при всем желании, господин офицер. — И весело подмигнул Васильеву: — Не так ли, друг?

Васильев согласно кивнул.

Щелкнул смотровой глазок. Землячка поднялась, подошла к маленькому окошечку, до которого и дотянуться-то непросто.

— Опять небо в клетку, — горестно прошептала она, расстегнув верхнюю пуговку платья.

Ее лихорадило. Поплотнее закуталась в большой шерстяной платок, одолжила его у Татьяны. Трудно привыкать к спертому тюремному воздуху. К тому же у нее туберкулез, нажила в киевской тюрьме. Заключение она всегда переносила тяжело. Особенно первые дни — задыхалась, обливалась холодным потом. Кашель разрывал грудь, не давал спать, к горлу подкатывался сладковатый ком.

Заскрипели ржавые петли тюремной двери, и в камеру вошел надзиратель:

— Пожалуйте на допрос.

Тюремные дни одинаковы, одинаковы, как стертые монеты. Полутемная камера и залитый светом кабинет следователя. Громоздкая машина «правосудия» приведена в движение. Допросы, дознания, очные ставки следуют почти непрерывно.

Розалия Самойловна осунулась и побледнела за эти дни. Особенно она устала сегодня. Двенадцать часов перекрестного допроса. Двенадцать часов нечеловеческого напряжения. Двенадцать часов непрерывной битвы с умным и коварным врагом. От утомления дрожали ноги, пересохло во рту, разболелась голова.

По обыкновению, арестованную посадили лицом к свету. После полутемной камеры у нее плыли яркие оранжевые круги перед глазами. Вопросы сыпались то вкрадчивые, как журчание ручейка, то резкие, как удар плети. Лицо ее оставалось непроницаемым. Землячку запугивали и шантажировали, уговаривали и обольщали. Она упорствовала и молчала. Миронов несколько раз вытирал платком вспотевший лоб и, наконец, не выдержал:

— Знал, что с вами придется нелегко, но всех сложностей даже предположить не мог. Это самый тяжелый допрос в моей практике. Если так будет продолжаться и впредь — вынужден лишить вас прогулок.

И опять влажные холодные стены камеры. Семь шагов в длину и четыре шага в ширину — вот и весь ее путь. Но она упрямо шагает по камере. Татьяна молча на нее смотрит. Борьба только начинается, и нужно сохранить силы. А разве легко достались Бауману двадцать два месяца в Петропавловской крепости и четырнадцать месяцев в Таганской тюрьме?!

И припомнила она солнечный октябрьский день, которыми так богата русская осень. Бауман, освобожденный из Таганской тюрьмы под залог, ворвался на заседание Московского комитета. Обсуждался ответ на царский манифест 17 октября о так называемых «свободах» и «действительной неприкосновенности личности». Кто-то предложил отпечатать листовку, злую и хлесткую. И из-за листовки начался спор, жаркий и тяжкий. Бауман не захотел принимать участия в этом споре. Он весь светился: вновь на свободе, вновь среди боевых друзей!

— Пошли освобождать политических заключенных! Я уходил из Таганской тюрьмы и дал слово — вырвать всех на свободу. За дело, друзья!

Он энергично поднялся, отодвинул стул и распахнул створки окна. В комнату ворвался гул возбужденных голосов. Землячка через плечо Баумана глянула на улицу. Революционная Москва бурлила. То были грозные дни октябрьской политической стачки 1905 года.

Заседание комитета происходило в Высшем техническом училище на Немецкой. Манифестация вспыхнула стихийно. У Баумана от удовольствия засверкали глаза. Он подхватил Землячку под руку и потащил на улицу. Смеясь, пробирался за ними и Шанцер.

— Становись! — крикнул Бауман.

Рабочие и дружинники, студенты и манифестанты выстраивались в колонну. Землячку, как и Баумана, захватила грандиозность происходящего. Красные знамена, стяги, транспаранты, красные банты у студентов, красные повязки на руках дружинников. Счастливые, возбужденные лица, свободные, гордые голоса... Бауман поднял руку, приветствуя знакомых дружинников. Внимание его привлекли рабочие, которые толпились у ворот прядильной фабрики Шапова.

— Сейчас я их сагитирую и приведу сюда! — крикнул Бауман, показывая глазами на рабочих.

Фабрика Шапова находилась неподалеку, но Землячку охватило нетерпение. Манифестация задерживалась, задержка, хоть и небольшая, казалась ей непозволительной. Она пыталась отговорить Баумана, но удержать его не удалось.

— Не пройдет и пяти минут, как я буду с вами!

Бауман решительно остановил извозчика, взял у дружинника красное знамя и направился к рабочим, словно птица, окунулся в родную стихию. Он был счастлив. Таким и запомнила его Землячка.

Толпа бурлила... Смех... Знамена...

Она вынула из кармана серой юбки часики и приготовилась ждать. Прошли роковые пять минут... Бауман был мертв. Землячка едва не закричала от горя, до крови закусив нижнюю губу. Шествие прекратили. Актовый зал заполнили рабочие, дружинники. В центре зала на столе, покрытом красным стягом, покоилось тело Баумана.

Землячка взглянула на Шанцера; по его лицу катились крупные слезы. Многие плакали не стыдясь.

...Три дня прощалась рабочая Москва с Бауманом. Землячка не отходила от гроба. Временами к ней присоединялся Шанцер, тихо о чем-то спрашивал. Розалия Самойловна смотрела на посеревшее лицо, воспаленные глаза и плохо его понимала. Она и сама постарела за эти горестные дни.

Все новые и новые делегации входили в зал. Венки, увитые черным крепом, стяги, осенние цветы, непрерывные траурные митинги у гроба.

Но вот в зале установилась какая-то особенная, торжественная тишина. Рабочие и дружинники опустились на колени. Зазвучала клятва. Землячка, стоя на коленях, повторяла ее слова:

— Жить и бороться, как Бауман... Быть преданным революции, как Бауман... Встретить последний час, как Бауман...

Она поднялась, отряхнула рукой платье и поцеловала Шанцера.

Клятву она твердила осенними ночами, когда вместе с дружинниками с револьвером в руках охраняла красный гроб. То были страшные ночи: охранка задумала выкрасть Баумана, испугавшись народной манифестации. Нет, Бауман и мертвый принадлежал народу...

Землячка лежала с открытыми глазами. В решетчатое окно пробивался слабый мутноватый рассвет. Татьяна спала, укрывшись с головой, и тихо всхрапывала.

Допросы и раздумья, допросы и раздумья. И так день за днем. Долго ли будут держать в участке? Наверно, скоро переведут в тюрьму. Следствие она старается затянуть, но Миронов явно спешит. Нужно отдать ему должное: не глуп и дело знает досконально. Трудно приходится на допросах.

Землячка встряхнула головой: мысли все какие-то грустные. Плохо быть оторванной от революции. А почему оторванной? Ведь бежал Бауман из киевской тюрьмы? Бежал!

Побег! Безусловно, это единственный выход. Кольцо следствия затягивается. Вчера Миронов разбил ее версию о мещанке из города Могилева Марии Казимировне Осмоловской, православного вероисповедания, за которую она себя выдавала. На несчастье, в Могилеве оказалась здравствующая мещанка Мария Казимировна Осмоловская, вдова коллежского регистратора, семидесяти пяти лет.

Землячка еле сдержала улыбку, когда Миронов предъявил карточку сморщенной старушенции в капоре с лентами и ввалившимся беззубым ртом.

— Неужели это вы, Розалия Самойловна? — спросил он участливо, а глаза смеялись.

Да, действительно смешно. Миронов думает на этом деле построить карьеру. Процесс обещает быть громким. Бойкий ротмистр вообще высоко метит. Розалия Самойловна повернулась к стене и подложила ладонь под голову. Бежать! О чем бы она ни думала, о чем бы ни вспоминала — бежать!

ПРОГУЛКА

В камеру вошел надзиратель. Землячка от Татьяны знала, что зовут его Вадимка, что он сластена и пьяница. Передал коробку конфет, наполовину опустошенную, и спокойно отвел глаза, заметив ее возмущение.