Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 27)

По щекам катились слезы. Клавдия Ивановна чувствовала их горько-солоноватый вкус. Белые в Надеждинске!

Она ушла из города с последним эшелоном. Всю ночь в Совдепе семьям красноармейцев и рабочим раздавали муку, деньги. Женщины не расспрашивали ни о чем. А лишь горестно, поджав губы, смотрели на нее, комиссара. Нужно было уходить. Белые рвались к Верхотурью. Захватят его — тогда Надеждинск будет отрезан. Торопливо листала она протоколы заседаний Совета, первые декреты, первые приказы... За каждым клочком бумаги — бессонные ночи, мучительные раздумья. А теперь документы сжигались. Она помешивала железной кочергой в голландке красные катушки бумаг с траурной каймой пепла да слушала, как ревет огонь.

На станции дожидался состав-коротышка из восьми вагонов: двух классных и теплушек. Попыхивал паровоз большой трубой, рассыпая искры. Тоскливо лязгали буфера. Пробегали и красноармейцы, подтаскивая к вагонам ящики с документами. Грузили оружие, пулеметы.

Сиротливо чернели остроконечные башенки надеждинского вокзала. Мигал фонарь водокачки. Сухим листом била береза в ее запыленные оконца. А там, на севере, сверкал вечным снегом Денежкин мыс.

Клавдия Ивановна поправила кобуру маузера на кожанке. В глазах провожающих увидала испуг, сказала громко:

— Мы вернемся! Обязательно! — И, уже стоя на подножке вагона, прокричала: — Вернемся!

Вагон трясло. Брызги фонтаном разлетались из-под шпал и залепливали грязью стекла. От тряски уныло скрипели полки. В горячечном бреду метался тифозный больной. Неторопливо переговаривались рабочие. Впереди ждала неизвестность. И от этой неизвестности у Клавдии Ивановны, как и у всех сидящих в вагоне, болезненно ныло сердце. Она придвинулась к окну. Вдали виднелись трубы Надеждинского завода, приземистые домишки, окруженные заборами, одинокие фигурки людей. Город уходил. Поезд прибавлял ходу...

Эшелон проскочил на Вятку, а Клавдия Ивановна задержалась в Верхотурье. В монастыре, напоминавшем крепость, собрались представители Совдепа. Совещание было недолгим. Коммунисты рассылались по уезду: поднять повстанческое движение. Для защиты Советской власти в округе создали Военную коллегию; членом ее стала Кирсанова.

Начались трудные дни. Кирсанова собирала отряды, произносила речи, убеждала людей. Не спала, держалась усилием воли. И все же Верхотурье под напором беляков пришлось оставить. Она ушла и из этого города с последним эшелоном.

Эшелон снова уходил на запад, а Клавдия Ивановна осталась на станции Выя, чтобы попасть в Волынский полк.

Там, в Вые, и узнала, что творилось в Надеждинске, так полюбившемся ей.

В город пришли каратели, пришли, словно в завоеванную страну, с нагайками и шомполами.

На князя Вяземского, командира карательного отряда, жутко смотреть. Верзила саженного роста. Лицо жестокое, глаза безумные, весь опух от пьянства, на черной папахе — череп и кости.

Князь Вяземский с трудом выдержал торжественную встречу, которую ему устроили на вокзале местные лавочники и духовенство. Особенно суетился регент церковного хора.

Маленький, с пухлым румяным лицом, он, благоговейно взмахнув руками, начал «Многая лета». Хор старательно ему вторил. Князь скривился, откровенно зевнув. После торжественного богослужения регент подкатился к князю, осторожно ступая короткими ножками. Он приветствовал князя пышной и громкой речью от партии кадетов, членом которой имел честь быть. Почтительно наклонил лысеющую голову и замер. Князь Вяземский взорвался, побледнев от гнева, процедил сквозь зубы:

— Партия... На святой Руси партия?! Распустились, подлецы... Расстрелять!

Глаза его бешено сверкнули, и регента схватили. Князь, ударив плетью по высоким сапогам и не глядя по сторонам, прошел мимо оробевшей толпы.

Ночью начались аресты. Арестованных сгоняли к дому барона Таубе. Пытки, избиения, допросы... Утром первую партию арестованных повезли на расстрел. Окровавленных и полураздетых, их везли через весь город на санях. Конники с обнаженными шашками сопровождали обреченных.

Расширенными от ужаса глазами смотрели женщины, пытаясь пробиться к саням с осужденными. Слышались стоны, проклятия...

Расстреливали на окраине города близ татарского кладбища.

А потом князь Вяземский начал порку для устрашения. Экзекуция происходила у дома барона Таубе, в пристройке. Целыми днями раздавались крики истязуемых, ругань пьяных карателей. Пол, стены, даже потолок забрызганы кровью. Пороли нещадно. Обливали холодной водой и вновь пороли, посыпая раны солью. И так день за днем...

Пора в путь. В последний раз оглянулась Клавдия Ивановна на лес и, ориентируясь по компасу, двинулась на запад, к деревне Вологино, где квартировал Волынский полк.

Над деревней курился сизоватый дымок. Доносился лай собак. Чернели крыши домов, покрытые дранкой.

Сопровождаемая молоденьким красноармейцем, направилась к избе. Здесь размещался штаб полка. От долгой дороги она устала и предвкушала отдых и ночлег.

На продолговатом столе сразу же увидела карту. Над ней склонились командиры и о чем-то спорили, не обращая внимания на вошедших. Больше других горячился Симонов, моряк, ее товарищ по Надеждинску. У русской печи гремела чугунами старуха.

Клавдия Ивановна сняла мешок, опустила его на лавку.

— Товарищ командир... Доставил тут гражданочку до вас! — сказал красноармеец по-юношески звонко.

— Ну, кто там? — недовольно отозвался высокий худощавый человек, приподнимая голову от карт.

— Клавдия Ивановна! — обрадованно закричал Симонов, сдвигая по привычке бескозырку на лоб. — Вот здорово!

Клавдия Ивановна развязала черный платок, сняла шинель. Огляделась. Пригладила каштановые волосы и, улыбаясь, протянула руку командиру.

— Волков, — представился он.

— Здравствуйте... Здравствуйте... Наконец-то добралась. Как обстановка? — Она осторожно отстегнула булавку, из бокового кармана платья достала бумагу. Развернула, протянула ее Волкову. — Верхотурье пало. Третьего дня. Положение тревожное. Создана Военная коллегия. Вот мой мандат. Волков, скосив глаза, читал:

«Как член Военной коллегии, тов. Кирсанова имеет неограниченные права в Богословском горном округе, а именно: ликвидировать неработоспособные учреждения и учреждать новые; смещать и назначать должностных лиц; по борьбе с контрреволюцией тов. Кирсанова имеет право организовывать отряды, вооружать их и вести самую беспощадную борьбу с контрреволюционерами означенного округа.

Тов. Клавдия Кирсанова имеет право разговоров по прямому проводу, телефону, подачи телеграмм с надписью «военная», бесплатного и беспрепятственного проезда во всех поездах всех жел. дор. линий, также требовать паровозы и целые составы, что подписью и приложением печати удостоверяется».

Командир аккуратно свернул мандат, возвратил его Кирсановой:

— Мы бы тебя, Клавдия Ивановна, и без мандата приняли... Вот послушай обстановку...

Командир был для Клавдии Ивановны человек новый. Он привел из Сосьвы с металлургического завода отряд рабочих-красногвардейцев, который влился вместе с надеждинцами в Волынский полк. Говорил немного. Движения его сдержанны.

— Положение складывается так, товарищ Кирсанова, — Волков расправил карту, разрисованную красными и синими линиями. — Полк занял позицию по реке Актай. Вот здесь проходит линия окопов. Тут, за рекой, белые. Штаб их в селе Путивке. Полк свежий, недавно сформирован. Располагает пушками, пулеметами. Мы же все время отходим с боями от самой Тавды. Бойцы устали. Обмундирование летнее. От полка осталось два батальона. Вооружены винтовками и двумя пулеметами. Что делать?

— Наступать! Волынский полк будет участвовать в наступлении на Верхотурье. Не можем мы оставить Верхотурье. Здесь железнодорожный узел, здесь сердце Богословского горного округа. Здесь подступы к Туринским рудникам, к Надеждинскому металлургическому заводу, к золотым и платиновым приискам... Надо выбить белых из Верхотурья. Знаю, что полк устал, долгое отступление измотало его, бойцы плохо одеты... Знаю... И все же наступать — другого выхода нет! — Клавдия Ивановна подошла к Симонову. — Вяземский бесчинствует в Надеждинске... Сердце стынет от горя, как узнаешь об его художествах. Нужно коммунистов послать в его отряд, начать пропаганду... — И озабоченно спросила: — Как с патронами?

— Да плохо. По два десятка на бойца, — глуховато ответил Волков.

— Плохо, — согласилась Кирсанова. — Вот отобьем Верхотурье и тогда отправим полк на переформирование. Ты проводи меня, Симонов, к надеждинцам... Пойду поговорю с товарищами, а через час соберем коммунистов.

С шумом распахнулась входная дверь. В морозном облаке в избу ввалился молоденький красноармеец. Вытянулся Перед командиром:

— Товарищ Волков! Беляки в атаку пошли!

Кирсанова схватила шинель и поспешно выбежала за командиром, на ходу завязывая платок.

Обстрел нарастал. Слышались тяжелые раскаты артиллерии и лающий треск пулеметов. Бежать было трудно. Ноги проваливались в снегу, хлестал ветер. Она привычно ощупала маузер. Позади остался последний дом. Вот и окопы. Прижавшись к земле, бойцы вглядывались в берег Актая. Полк ждал команды и огня не открывал. Она спрыгнула в окоп, больно ударившись о мерзлую землю. Прилегла к земле и так же, как и бойцы, начала смотреть на пологий берег Актая. Загрохотала артиллерия, вздыбив снежный фонтан, и смолкла. Наступили жутковатые минуты затишья. Взвилась красная ракета. По белому насту, высоко поднимая ноги, пошли в атаку солдаты.