Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 29)

— Дело найдется. Обсудим на комитете. Долго ли была в Париже?

— Почти весь девятьсот второй год. Слушала лекции в Высшей школе общественных наук у Ковалевского. Наездами там бывал Владимир Ильич, читал лекции. И знаешь, малодоступное делалось простым, понятным. Блистательный и образованный марксист. Владимир Ильич подолгу разговаривал с каждым, кто вырывался из России. Как-то он уговаривал партийца: «Езжайте домой. Вы ведь практический работник, в таких у нас особая нужда». Вот, думаю, и мне пора. Уложила вещи и — в Тверь. Остановилась я у сестры, квартира ее неподалеку от кафедрального собора; шурин — смотритель духовного училища. Более удачный вариант трудно подобрать. Товарищи за границей советовали им воспользоваться. Жду тебя вечерком... Есть хорошие подарки.

...К чаю собралась вся семья. Наталья Николаевна, старшая, радовалась приезду матери и сестер. Она рано покинула родной дом и очень скучала.

Конкордию не видела она пять лет. Нашла ее совсем взрослой и похорошевшей. Но прошлое Конкордии тревожило: арест, исключение с Бестужевских курсов, непонятная поездка за границу. Опасалась и ее открытых демократических взглядов, знакомств.

Конкордия приехала к ней из Парижа. В таком городе, как Тверь, это расценивалось как сенсация. Наталья хотела пригласить друзей. Об этом ей уже намекали. Сам архиепископ Филарет выразил интерес к гостье. Поговорила с Конкордией, но та только рассмеялась. Удивлялась Наталья и изящным вещицам, которых сестра навезла великое множество. Странно, Конкордия никогда раньше не обращала внимания на них... Наталья рассматривала репродукции, такие красочные, яркие. Альбом с видами Парижа положила на ломберный столик, сразу же при входе в гостиную. Нет, положительно Конкордию трудно понять. А эти частые отлучки из дому, которые так тревожат матушку? У Конкордии есть другая жизнь, она пугает и страшит семью. Наталья поговорила с матерью, помолилась в Калязинском монастыре и решила ввести в дом отца Павла. Молодому скромному священнику симпатизировал Иннокентий Иннокентьевич. Загадывать рано, но есть же «господин случай»! Сегодня на чай, а вернее, на рассказы о Париже приглашен и отец Павел.

В гостиной мать, сестры, Иннокентий Иннокентьевич с отцом Павлом.

Наталья окинула стол озабоченным взглядом. Кажется, все в порядке: серебро, китайский сервиз. Во главе стола усадила мать. Незаметно для других похвалила ее туалет: черное атласное платье с тюлевой вставкой и воланом. Мимоходом поправила белую розу в волосах Калерии; младшая совсем недавно стала появляться на вечерах и мило конфузилась. Зато Конкордия удивила ее несказанно: вышла в домашнем полотняном платье. Так манкировать приличиями в провинциальном городке! Она переглянулась с матерью и усадила сестру рядом с отцом Павлом.

Молоденькая горничная на вытянутых руках внесла серебряный самовар. Запахло угольком, острые красные искорки упали на поднос.

Конкордия радостно улыбнулась:

— Самовар! К кофе я так и не привыкла. В Париже все горевала о самоваре. Налей, пожалуйста, покрепче. Проголодалась отчаянно.

Отец Павел предупредительно придвинул корзиночку с бисквитами, наложил в блюдечко варенья.

— Как понравился наш городок? Не правда ли, после Парижа маловат?

— Позволю не согласиться. Я патриот Твери, поклонник ее славной истории. — Иннокентий Иннокентьевич заправил салфетку за воротник сюртука. — Тверь дала Руси славные имена. Архимандрит Сергий присутствовал при венчании на царство Федора Алексеевича, а игумен Феодорит — при четвертом бракосочетании царя Ивана Васильевича.

Конкордия с аппетитом уничтожала бутерброды, запивая их крепким чаем. Удивленно подняла брови.

— В свое время по селам Тверской губернии ходил в народ Сергей Кравчинский. Он поселился у отставного артиллерийского офицера Ярцева батраком и ратовал за установление республики.

— Какой Сергей Кравчинский? — обеспокоенно поинтересовался Иннокентий Иннокентьевич.

— Да тот самый, что заколол кинжалом шефа жандармов Мезенцева в Петербурге. Это был ответ на казнь Ковальского, его товарища по «Народной воле». При налете на квартиру Ковальского жандармы дали залп из винтовок, ранили его, а связав веревками, топтали ногами. Смертный приговор Ковальскому читали более получаса у раскрытой могилы. В безоружного стреляли пятнадцать солдат. Яму забросали землей, а потом по могиле прошли с музыкой церемониальным маршем войска. — Щеки Конкордии горели, говорила сухо, сдержанно.

Калерия всплеснула руками. Любовь Петровна, мать Конкордии, нервно теребила шелковый платок. По крупному красивому лицу бежали слезы. Участливо и тревожно смотрела на Конкордию, страшась за ее судьбу. Наступило неловкое молчание. Наталья, вся в красных пятнах, стала предлагать чай.

Отец Павел провел рукой по бородке.

— Ужасный случай... Насилие и братоубийство объяснить трудно. На пасху пришлось служить на Морозовской мануфактуре. Так знаете — скандал! Рабочие возбуждены. Старики попросту заявили, что не могут от души произнести «Христос воскресе», пока распинают их братьев... Гибнут невинные даже в пасхальные дни, когда все глаголют о воскресении Христа. Так-с... Не подумайте плохого: я против смутьянов и бунтовщиков, но крайние меры не всегда себя оправдывают.

— Давайте о чем-нибудь другом! — Иннокентий Иннокентьевич под красноречивым взглядом жены переменил тему разговора.

— Конечно, конечно! А как наши соотечественницы ведут себя в Париже? — оживилась Наталья.

— Большинство — бесподобно. Одеваются по последней моде: красные шляпки, оранжевые платья и голубые зонтики. Парижане называют это яичницей красок.

Наталья преувеличенно громко рассмеялась.

— Комнату сняла в пансионе, где было два пианино. Там жили студентки консерватории. Представьте мой ужас, когда предупредительная хозяйка привезла третье! — Конкордия мягко взглянула на мать. Она понимала, что та расстроена, и ей хотелось, чтобы вечер закончился спокойно. — Сбежала, как последняя трусиха.

— Но ты же так любила музыку! — удивилась Калерия.

— Ее оказалось слишком много. У злобы черная радость, говорил Виктор Гюго. Такую же радость испытала я, когда закрыла за собой дверь пансиона.

Наталья заметила, как восхищенно поглядывал на Конкордию отец Павел. «Удивительная девушка», — думал он. К тому же разговор на социальные темы, модный в обществе, придавал известную остроту и оригинальность вечеру.

— Как трудно в житейском океане найти свое место! Только религия может помочь человеку. — Отец Павел придвинулся к Конкордии.

— «Давно называют свет бурным океаном, но счастлив, кто плывет с компасом!» — Конкордия задумчиво помешивала ложечкой в стакане. — Частенько вспоминается мне Карамзин. Только компас у каждого свой. Он зависит от чести и совести.

— Полно, Кона... Покажи лучше виды Парижа. — Наталья подала сестре альбом в сафьяновой коже, с медными застежками. — Я так тебе благодарна.

Альбом пошел по рукам. Конкордия рассказывала, радуясь оживлению сестер. Глаза ее часто останавливались на матери. Она вынула из карманчика часы — скоро восемь. В прихожей звякнул колокольчик. Наталья взглянула на горничную.

— Нет, это ко мне. Извините, возьму альбом показать подруге.

...Комната, которую сестра приготовила к ее приезду, была крохотной, но уютной. Стены оклеены белыми обоями, на окнах прозрачные тюлевые занавески. Низкая кровать в пене кружев. Мебель мягкая, удобная. Овальный столик, инкрустированный перламутром. На нем букет гвоздик: Наталья знала, какие цветы сестра любит больше всего.

Куделли с удовольствием огляделась.

— Настоящая светелка! — Она взяла со столика зеркальце в медной окантовке.

— Парижское... Вот еще альбом... Коробка от Пакэна, самого модного магазина в Париже. В ней я привезла матушке тальму с гарусом.

Куделли удивленно взглянула на нее. Помолчала. Повертела коробку с яркой наклейкой.

— Однако не думала, что ты там туалетами занималась.

— Приходилось...

Тихонько постучавшись, в дверь вошла Калерия. Конкордия мягко попросила сестру:

— Принеси, пожалуйста, таз с теплой водой.

— Таз? — не поняла Калерия.

— Да, эмалированный. И чтобы вода непременно теплая.

Когда сестра вернулась, Конкордия закрыла на задвижку дверь. Куделли осторожно наливала в таз воду из голубого кувшина. Калерия не отводила глаз от сестры.

— В Париже в холодные дни постели согревают глиняными кувшинами с горячей водой. Осень там промозглая, камины не спасают. Зато весной Париж прекрасен: бульвары в зеленом пуху, пестрые тюльпаны, каскады фонтанов. — Конкордия говорила неторопливо, ловко сняла ножницами медный ободок с зеркала. Она отделила стекло, а картон, на котором оно было закреплено, опустила в таз.

— Кона, что ты делаешь? — На круглом лице Калерии испуг. — Ты же испортишь!

Куделли ласково обняла девушку за плечи.

— Сейчас все увидим, — проговорила она и, вдруг догадавшись, придвинула к Конкордии коробку от Пакэна, бесцеремонно сорвала модные застежки с парижского альбома.

Разрозненные печатные листы с видами Парижа Конкордия погрузила в теплую воду.

— Ну, девочка моя, ты нам помогла, а теперь поди последи, чтобы никто из домашних не поднялся сюда ненароком. — Конкордия подтолкнула оторопевшую сестру к двери. — Заговори их, задержи...

Куделли, закатав рукава блузки, безжалостно взрезала паспарту ножом, счистила верхний слой с нарядной картинкой.