Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 25)
Клавдия мечтала, отрешенно смотрела на закатное солнце. Но вот и оно скрылось где-то там, далеко-далеко, и сумрак сгустился в камере, и будто еще тише стало в тюрьме.
На шнурке из коридора опустили пятилинейную лампу. Дважды щелкнул замок, вошел надзиратель, поднес спичку к лампе, и блеклый свет разлился по камере.
— Эх, Буркин, Буркин, и зачем зажгли эту коптилку? — тихо проговорила Кетова. — Уж лучше б чайку принесли.
— Не положено по второму разу, — беззлобно отозвался надзиратель и, волоча ноги, удалился.
Клавдия налила в кружку воды и стала держать ее над лампой. Стекло быстро покрылось копотью, противно запахло керосином, но Клавдия не сдавалась:
— Решено: будем на лампе греть воду. Все же лишний раз горячее. А?... Первую кружку Ксении, потом тебе, Кетова. Когда я из Сибири бежала и останавливалась в Екатеринбурге, удивительные вещи услышала про Свердлова. Ты, Ксения, знаешь Михалыча. Там, в седьмой камере, старостой его выбрали. Это у него тюремная профессия. Приходит как-то начальник тюрьмы, Свердлов ему и говорит: «Нужен на ночь кипяток». — Клавдия переменила затекшую руку, продолжая держать кружку над лампой. — Сказал Михалыч раз, повторил другой, ссылаясь на какие-то ему известные тюремные инструкции, начальник и разрешил. Но только седьмой камере. Свердлов протестовать: почему, дескать, одной камере? Начальник заупрямился. Яков Михайлович думал-думал и придумал. Проделали отверстие в соседнюю камеру. Шило у Михалыча нашлось. В это отверстие вложил жестяную трубочку. Михалыч садился на корточки и, обжигая руки, лил из чайника кипяток, а там уж соседям — только кружки подставляй. На день отверстие заделывали черным хлебом... — Клавдия старательно разлила нагретую воду по кружкам, поставила на стол. — Пора укладываться, на ночь тепленького хлебнем, оно и хорошо.
Клавдия аппетитно откусывала от горбушки, запивала хлеб редкими глотками. Половину горбушки подложила под подушку. Ночью набегут мыши и усядутся на железной спинке кровати, свесив длинные голые хвосты. Как станут наглеть и полезут по волосам, так нужно хлеб бросать на середину камеры. Мыши сбегут по жидким прутьям, затеют драку.
В окно пробивался лунный свет. Отошел еще день...
— На прогулку! — зычно крикнул дядька Буркин.
— Врача! У нас больная!
Клавдия стояла у железной койки, на которой лежала, натянув грязноватое суконное одеяло, Кетова. Ее черные тоскующие глаза лихорадочно блестели, на впалых щеках полыхал румянец.
В тюрьме свирепствовал тиф, и Клавдия боялась за Кетову.
— Ксения! Клавдичка! Идите на прогулку! Ведь всего-то пятнадцать минут! А я пока засну. — Кетова постаралась улыбнуться. — Ну, идите, не беспокойтесь обо мне.
— И то правда, — посоветовал Буркин. — Врача все равно не дождетесь. Почти все уголовные свалились.
С надзирателем Буркиным заключенные считались: не злой и не придира. В его дежурство перестукивались почти без помехи, а иной раз и записку просили передать в город, и Буркин не отказывал.
— Прошу вас, идите, — прошептала Кетова.
Низкие облака висели над тюремным двориком. Сыпал частый дождичек. Цветочная клумба — предмет гордости и забот администрации — в этот серенький осенний день показалась Клавдии совсем жалкой: палки георгинов, рахитичные ноготки, побуревшая трава. А ты ходи да ходи вокруг этой дурацкой клумбы как заведенная.
У канцелярии околачивался помощник начальника тюрьмы Ямов. Обрюзгший коротышка, он хмуро следил, как прогуливаются заключенные. На вышке торчал солдат с винтовкой. Все было обычным, но сегодня именно эта тупая обыденщина возмутила Клавдию. Она переглянулась с Ксенией, та все поняла, и они разом повернули назад, изменив маршрут прогулки.
У Ямова брови удивленно шевельнулись. Он помедлил, решив, должно быть, что каторжанки ошиблись. Потом крикнул:
— Ходить по кругу! По кругу!
— Помойная яма-то разоряется, — толкнув Ксению локтем, громко сказала Клавдия. — Нашел лошадей, чтоб гонять...
Ямова точно толкнули. Он мигом очутился посреди дворика.
— Почему нарушаете порядок?
— Какой такой порядок? — усмехнулась Клавдия.
— Прогулка только по кругу! — Левая щека у Ямова задергалась.
— А у нас кружится голова. Понятно? — вызывающе ответила Кирсанова и, взяв под руку Егорову, как ни в чем не бывало продолжала беседовать с нею, словно и не замечая помощника начальника тюрьмы.
— В карцер! Прекратить прогулку!
В карцере вонь и сырость. Около параши шмыгала крыса.
— Как же быть с Кетовой? Она без помощи не может. Нужно что-то придумать. — Клавдия вынула из кармана бушлата кусок хлеба.
— Теперь в лучшем случае на семь дней, — огорченно отозвалась Ксения. — А здорово, что мы проучили этого рыжего...
— Ты не пугайся... Я сейчас истерику закачу... Выпустит как миленькие...
Клавдия легла на скамью, распустила косы и завыла:
— Мама! Ма-ма! Ма-ма!
В голосе ее слышалось столько страдания, что Ксения содрогнулась. Крик всколыхнул зловещую тишину.
— Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма! — неслось по гулким полутемным коридорам.
Тоска, боль, отчаяние перекатывались под тюремными сводами. Ксения зажала уши руками и со страхом смотрела на подругу. Клавдия полузакрыла глаза. Линии рта исказились горькой гримасой, косы лежали на полу.
— Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма!
— Кирсанова! Прекрати! — закричал в форточку надзиратель.— Всю тюрьму взбаламутила...
И тюрьма начала оживать. Загромыхали кулаки о железные двери, забегали надзиратели по коридорам.
— Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма!
Дверь карцера вздрогнула, и на пороге выросла фигура начальника тюрьмы, Клавдия не шевельнулась. Рядом с начальником сутуловатый фельдшер тюремной больницы. Начальник пропустил его вперед:
— Осмотрите!
Фельдшер, дохнув махоркой, сосчитал у Клавдии пульс, потрепал рукой по щекам, посмотрел глаза, оттянув нижнее веко. Фельдшер слыл добряком.
— Сильное нервное потрясение, господин начальник... Потрясение, которое может дать тяжкие последствия. В карцере оставлять больную крайне рискованно.
— Начальство и порядок нужно уважать, госпожа Кирсанова... Но раз больны, освобождаю вас от наказания, строго предупредив... — Начальник приложил руку к козырьку фуражки, вышел.
Через час Клавдия снова хлопотала в камере около больной Кетовой. Ксению выпустили к вечеру.
Подобного случая тюрьма не знала.
Весна 1913 года обещала быть ранней и дружной. По утрам еще прихватывали легкие заморозки, но дни выдались красные, высокие.
Клавдия стояла у решетчатого оконца. Звонкая весенняя капель била по железному навесу. Наступил последний день ее каторги в пермской тюрьме. Клавдия ждала отправки этапом в Якутскую область на вечное поселение... Вечное поселение, к которому она приговаривалась второй раз.
Первым ушел этапом Володя Урасов. Уходил он ранним утром, и только дядька Буркин, передав записку отцу, помог по-людски ему собраться.
Потом уходила Ксения. Родных у нее в городе не было. Клавдия, упросив того же дядьку Буркина купить материю, сшила ей полотняное платье.
А сегодня ждала отправки она. Нехитрые пожитки давно сложены в холщовый мешок и отобраны на проверку в тюремную контору. Только заветный кусок мыла она спрятала за пазуху. По прошлому разу знала — отберут. Непременно отберут! Новички всегда страдали в этапе без мыла. Пылища, духота, грязь... А мыло отбирали — боялись, что кандальники им воспользуются и снимут цепи. Кандальников в партии наверняка много будет. Почти вся партия. Уголовные, политические шли в кандалах. В редких случаях политических заковывали попарно в наручники. Только женщины шли свободно. Клавдия зло рассмеялась. «Свободно! — под охраной роты солдат... Свободно! — в вагонах с решетчатыми окнами и отделениями для конвоя... Свободно! — под присмотром палочной команды среди глухих сибирских деревень...»
Загремел засов, и Клавдия, натянув бушлат на полосатое каторжное платье, вышла за надзирателем на тюремный двор.
Пахнуло свежестью. Рассвет казался хмурым. По серому
небу расползались палево-малиновые разводы. Тяжелые тени придавили тюремный двор.
Солдаты стояли цепью. Белели начищенные пуговицы на черных шинелях да околыши фуражек. Слышалась команда, щелкали затворы винтовок. Конвойный офицер, длинный и тощий, с озабоченным и сердитым лицом, еще раз пересчитал партию по списку и начал выстраивать каторжан по пяти в ряд. Клавдия попала в седьмой ряд третьей с края.
Рассвет уже наступил, по-весеннему скорый и солнечный, а партия все еще толпилась на тесном дворе. Суетился начальник тюрьмы, раздраженный, злой. Кричали конвойные, в пятый раз делая перекличку. Толкались надзиратели, проверяя прочность кандалов. Слышались соленые словечки уголовных, продрогших и уставших от ожидания.
Наконец массивные железные ворота распахнулись, и, окруженная плотным кольцом солдат, партия двинулась по сонному городу к вокзалу. Сразу же от Анастасьевского садика бросились люди с узелками в руках. Клавдия жадно разглядывала бежавших. Вчера она послала с надзирателем Буркиным матери записку и очень волновалась, что какие-то непредвиденные обстоятельства помешают ее получить. «Хоть бы разок повидать мать! Вот так, издали».
Только сейчас она поняла, как волновалась все это время. Прошло четыре года с того дня, когда в городском суде Клавдию приговорили к каторге. Четыре года, как она не виделась с матерью! Запомнила ее глубокие морщины у глаз, окаменевший от горя рот. Мать смотрела на дочь черными тоскующими глазами. Крупные слезы текли по дряблым щекам. А потом она попыталась улыбнуться. Но улыбка получилась страдальческая. И долго еще при мысли об этой улыбке у Клавдии горестно сжималось сердце. Им попрощаться не дали; судили ее тогда по делу военной организации. Конвоиры скрестили штыки, когда мать попыталась обнять дочь. Клавдия чуть ли не с кулаками бросилась на рябого солдата, препровождавшего ее в губернскую тюрьму.