Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 10)

— Уничтожили?

— Уничтожил, но с трудом: на Мойке стоял лед, утопить их не удалось... Вспомнить страшно, как по сонному городу метался с этим грузом.

Буренин посмеивался, говорил как о чем-то будничном, а Мария Петровна боязливо поводила плечами.

Опять звонок. На этот раз Эссен. Вошла раскрасневшаяся от мороза, смеющаяся, с лукавыми глазами. Роскошная. В модном капоре и меховой ротонде. Мария Петровна обрадовалась ей. Эссен, поздоровавшись с Бурениным, сняла ротонду, и опять Мария Петровна развязывала ремни на винтовках.

— Смех и грех, Машенька! — Эссен вынула из муфты надушенный платок. — Обложили меня винтовками, и поплыла я павой по Васильевскому острову. Иду неторопливо. Проверяюсь, останавливаясь у витрин. Со мной знакомый товарищ с револьверами. Как обычно, мы попеременно пропускали друг друга вперед на несколько шагов. Смотрю, на бедняжке лица нет. Оказывается, у меня отвязалась веревка и тащится по снегу.

Мария Петровна всплеснула руками. Буренин поднял голову и застыл. Только Эссен откинулась на диван и смеялась так заразительно, что плечи вздрагивали. Она несколько раз пыталась продолжить рассказ, но не могла. Хохотала. Мария Петровна возмутилась:

— Нашла время... Пустосмешка!

— Тянется веревка, тя-нет-ся... Что делать?! Каждую минуту городовой мог заметить. И тут произошло самое смешное. — Эссен опять закатилась звонким смехом, встряхивая волнистыми волосами. — Надумали прокатиться на конке: я поднимаюсь на империал, а товарищ тем временем подвязывала веревочку!

— Ну, надумали! Товарищ-то с оружием! — Мария Петровна не могла скрыть тревогу.

— В том-то и фокус — курсистка не могла нагнуться, поэтому я и полезла на империал! — Эссен уже не смеялась, подошла к Марии Петровне, обняла ее. — Право, ты зря волнуешься... Все обошлось!

— Обошлось?! А завтра?!

— На завтра — сама осторожность! — Серые глаза Эссен с такой искренностью смотрели на Марию Петровну, что та, рассмеявшись, недоверчиво махнула рукой.

— Скоро пять. Пора и комитетчикам собраться! — Буренин вынул хронометр из бокового кармана, завел не спеша.

— Комитетчики-то придут. Вся загвоздка в совете... Меньшевики там окопались и решения о восстании принимать не хотят. — Мария Петровна углубилась в подсчеты. — Кидают палки в колеса, болтовней занимаются, а Ленин ждет восстания!

— «Я с ужасом, ей-богу, с ужасом вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали! А говорят ученейшие люди... Идите к молодежи, господа! Вот одно-единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете (я это по всему вижу) и окажетесь с «учеными» записками, планами, чертежами, схемами, великолепными рецептами, но без организации, без живого дела...» — таков Ильич. — Эссен скрестила руки и уверенно закончила: — Он прав в своем беспокойстве.

Петербург бежал знакомыми улицами и площадями. Падал снег. Редкий. Пушистый. Побагровевшее от мороза солнце повисло над Адмиралтейством, зацепившись за золотую иглу. Крупные снежинки расползались по холодному граниту набережной. Сверкал матовыми шарами Троицкий мост.

Мария Петровна протерла замерзшие стекла очков. Лицо ее скрывал лисий воротник. Поправила платок, повязанный поверх меховой шапочки, огляделась по сторонам. Лихач повернул на Невский: модные магазины, толпы зевак у магазина Мюра и Мерилиза, живые манекены в зеркальных витринах.

Извозчик важно покачивался на козлах. Ажурной лентой лежал снег на полях цилиндра, на суконной поддевке. Изредка извозчик покрикивал, прищелкивал ременным кнутом.

Мария Петровна с удовольствием вдыхала морозный воздух. Она возвращалась из типографии «Дело», принадлежащей Петербургскому комитету РСДРП. В ногах чемодан с нелегальными изданиями, предназначенный для Москвы. Литературу приходилось отправлять частенько: чемодан сдавала на предъявителя, посылая шифрованное уведомление. Сегодня партия особой ценности — в газете «Пролетарий» опубликована ленинская статья.

Типография работала открыто, а нелегальщину печатали хитростью. Полиция частенько наведывалась, но, помимо самых благонамеренных изданий, ничего обнаружить не могла. В печатном цехе кипел свинец, в который сразу же сбрасывали набор при опасности. В типографии Мария Петровна пробыла недолго, хотя всегда испытывала удовольствие от ровного гула машин и плотного запаха скипидара. Уложив литературу в чемодан, вышла через потайную дверь. Проходными дворами добралась до Казачьего переулка, взяла извозчика.

От размышлений ее отвлек грохот пролетки. Оглянулась. За ними гнался серый рысак в яблоках. Случайность? Едва ли... Она тронула извозчика за плечо, беспечно попросила:

— Бог мой! Этот наглец решил нас обставить! Не позволим!..

Извозчик, молодой парень с рыжими усами, осклабился, пренебрежительно махнул рукой. Ременный кнут засвистел в воздухе. Снег повалил плотнее. Мария Петровна покрепче нахлобучила шапочку. Сани понеслись в снежный вихрь. В ушах свистел ветер. На повороте сани наклонились, и Мария Петровна с трудом удержала равновесие. Теперь главная забота — чемодан. Она вцепилась в него, придавила коленями. Извозчик широко похохатывал в рыжую бороду. Кажется, оторвались. Женщина откинулась на сиденье, вздохнула. Нет, рано обрадовалась. Вновь по заезженной мостовой приглушенно застучали копыта. Извозчик гортанно прокричал, настегивая лошадь. «Да, слежка на лошадях самая страшная — от нее невозможно укрыться», — почему- то припомнились ей слова Эссен. И, как всегда в минуты опасности, ею овладело спокойствие. Движения обрели слаженность, мысли четкость. «Выбросить на повороте чемодан? — Она аккуратно сняла очки и уложила их в бархатный мешочек, который носила вместо муфты. — Тогда пропадет главная улика, но «Пролетарий» станет добычей охранки...»

Голубева не поворачивала головы, но слышала, как, то затухая, то нарастая, доносился конский топот. Вновь дотронулась до плеча извозчика в снежном эполете, протянула ему трешку. Глаза парня полыхнули смешком. Он поглубже надвинул цилиндр и заиграл кнутом. Сани качнулись, полетели. Впереди у магазина купца Сыромятникова темнел огромный сугроб. За магазином начинались на полквартала проходные дворы. Сани набирали скорость, взвихряя снежную пыль. Мария Петровна поближе придвинулась к правому краю. Поворот. Крик извозчика, и Голубева, обхватив чемодан, выпрыгнула в сугроб. Снег ослепил, забился за воротник, холодил лицо, шею. Она слышала, как пронесся лихач... Тишина. Поднялась и скрылась в проходном дворе, волоча ушибленную ногу.

Над Петербургом нависли ранние зимние сумерки. В окнах горел свет. Мария Петровна, оставив чемодан на конспиративной квартире, подходила к своему дому. У тумбы, осевшей под тяжестью снега, топтался рабочий с Семенниковского завода. Свой. Паренек повыше поднял воротник, нахлобучил барашковую шапку. Просвистел, когда Мария Петровна проходила мимо, и равнодушно отвернулся. Слава богу, спокойно!

С бьющимся от беспокойства сердцем она поднялась по отлогой лестнице. Позвонила, прислонившись к стене от усталости. Дверь распахнула Марфуша. В белой наколке на густых вьющихся волосах, в накрахмаленном фартуке. В ее глазах Мария Петровна прочла тревогу:

— Так долго?! Уже пятый час!

Марфуша помогла снять шубу, ворчала, как обычно, когда волновалась.

— Опять пристав заходил, интересовался: почему к барыне так много народу ходит? — Марфуша подняла белесые брови, передразнила: — Да это у барина был день рождения...

— Смотри, Марфуша! Пристав задумал жениться, — пошутила Мария Петровна. — Ты девушка красивая, сундук с приданым большой, вот пристав и потерял покой.

— А что?! Возьму и выйду. Таких моржовых усов не сыскать во всем Питере, — прыснула Марфуша и, потрогав шубу, посерьезнела: — Мокрая совсем. Где это вас угораздило?

— Целый день под снегом!

Мария Петровна поправила волосы перед зеркалом, направилась в столовую. За круглым журнальным столиком сидела Надежда Константиновна. Зеленый абажур мягко освещал волосы, нежный овал лица. Она казалась утомленной и усталой. Поправив брошь на кружевном жабо, Мария Петровна радостно протянула руки. Потом заторопилась к портьерам, наглухо задвинула их.

— Так сложились обстоятельства, что завернула пораньше. — В больших глазах Крупской тревога.

Марфуша принесла на подносе фарфоровую супницу, блестящий половник, тарелки. Постелила свежую скатерть и, не спрашивая разрешения, расставила закуски, разлила суп.

— Дети пообедали, словно знали, что вы задержитесь. — Марфуша разложила хлеб и, обернувшись в дверях, сказала: — Перед вторым позвоните.

— Славная она. — Надежда Константиновна тихо отодвинула кожаный стул. — Давно живет?

— Вместе приехали из Саратова. Девочки выросли на ее руках. Заботлива, как наседка. Сегодня сердита — переволновалась.

— Думается, что вам на это время лучше не показываться в городе... — Надежда Константиновна не договорила. Глаза ее, лучистые, с золотистыми зрачками, выразительно остановились на собеседнице.

Мария Петровна согласно кивнула головой. Она сразу поняла, о чем говорила Надежда Константиновна: «на это время» квартира стала штаб-квартирой Ленина.

— Я оставила только самые неотложные, — помолчав, ответила Мария Петровна.

— И их лучше прекратить, — мягко заметила Надежда Константиновна. — Хотите послушать, как делается конституция? Берут несколько «верных слуг отечества», несколько рот солдат и, не жалея, патронов. Всем этим нагревают народ, пока он не вскипит. Мажут его... по губам обещаниями. Много болтают до полного охлаждения и подают на стол в форме Государственной думы без народных представителей. — Надежда Константиновна нахмурилась и закончила: — Очень невкусно.