Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 12)
— Ироды! За три целковых купил вас Тихон! — Солдат с рыжими усами с остервенением разорвал книгу, затолкал в печурку.
— Так от серости нашей... От серости! — в два голоса забормотали парнишки. — К тому же деньги...
— От серости... Деньги... — ворочая кочергой, передразнивал солдат. Кончики усов воинственно топорщились. — Контра — вот кто вы...
Парнишки слезливо скривились. Солдат сунул им по ломтю черного хлеба, положил на телефонные книги соль, налил в кружки кипяток из помятого чайника.
— Вот она, несознательность! — обратился солдат к Марии Петровне, заинтересовавшейся разговором. — Присаживайтесь. Кипяточком побалуетесь?
Голубева уселась на телефонных книгах. Матрос сунул ей железную кружку, солдат плеснул кипяток.
— Этих голубчиков я привел. — Солдат задымил махоркой, неумело отгоняя дым короткими пальцами. — Дело вот какое: на Выборгской появились листовки — Советскую власть предавали анафеме, грозили концом света, а большевиков приказывали расстреливать из-за угла. Подпись: «Патриарх Тихон». А эти паршивцы расклеивали... — У солдата от гнева лицо побелело. «Паршивцы» захлюпали носами. — Листовки я содрал, а их за ушко да на солнышко...
— Так все наша серость, — заскулил парнишка с огненными веснушками на курносом носу.
— Пей, серый... Говорят, батька у них на фронте погиб, маменька от тифа умерла... Ума стервецам надо набираться... Ничего, Владимир Дмитриевич им мозги вправит. — Солдат уважительно посмотрел на Бонч-Бруевича, закончившего разговор.
Бонч-Бруевич устало протер очки, опустился на корточки перед печью и прикурил. Лицо его, осунувшееся от бессонных ночей, подсвеченное огнем, помолодело.
— Как добрались, Мария Петровна?
— Добралась, Владимир Дмитриевич. — Мария Петровна кивнула головой в сторону парнишек. — Посинели от холода.
— Сидоров отпоит их чаем, а потом потолкуем... — ответил Бонч-Бруевич и добавил в раздумье: — Духовенство весь город наводнило своей пачкотней. Следует добраться до их штаб-квартиры и уничтожить типографию.
Солдат поднял парнишек, и они неохотно поплелись к столу Бонч-Бруевича, боязливо косясь на матроса, сидевшего за пишущей машинкой.
— Может быть, сначала саботажников, Владимир Дмитриевич? — вступил в разговор матрос с маузером, охранявший арестованных в добротных шубах.
— Саботажники подождут, — отрезал Бонч-Бруевич, водрузив очки, внимательно разглядывая бумаги, близоруко поднося их к глазам. — Откуда брали листовки? Кто платил за расклейку? Деньги, деньги от кого получали?
— Дяденька давал. — Вперед выступил паренек с веснушками.
— А дом помните? Человека этого узнаете?
Парнишки молчали, опять захлюпали носами.
— Не финтите, шкурники! — прикрикнул на них солдат. — Ишь, переминаются, словно помещичьи сынки.
— На Нарвской заставе... У дяденьки этих листовок тьма- тьмущая. Он велел приходить утрами, чтобы ночами их расклеивать...
— Сукины дети! — не вытерпел солдат, дернув ус.
Бонч-Бруевич укоризненно поглядел на него, покачал головой.
— Читать умеете? Грамотные? — поинтересовалась Мария Петровна.
— Нет, темные мы, неграмотные, — запричитал парнишка.
— Стыдно такую гадость развешивать по городу. Прав Сидоров: мечетесь, словно банк или завод потеряли в революции. — Бонч-Бруевич захохотал. Действительно, парнишки, голодные и драные, мало были похожи на владельцев собственности. — Сидоров, возьми ребят, пускай покажут квартиру на Нарвской. Прощупай, что за дом.
— Есть прощупать! — Сидоров выкатил грудь, громыхнул винтовкой. — Пошли, «заводчики».
— Подожди. Там могут оказать вооруженное сопротивление. Скоро товарищи из Петропавловки подойдут, тогда уж вместе. — Бонч-Бруевич почесал тонким карандашиком за ухом. И, заметив неудовольствие Сидорова, пояснил: — Матросы в двенадцать будут за арестованными, с этим отрядом завернете по указанному адресу... Присматривай за парнишками — перестрелка возможна.
Парнишки опять пристроились у «буржуйки». Мария Петровна расстегнула пуговицы на шубе, подсела поближе к Бонч-Бруевичу.
— Речь идет о работе в Чрезвычайной комиссии. После декрета об аресте руководителей партии кадетов и объявлении ее вне закона обнаружено гнездо заговора. Если вдуматься, то нити идут далеко. — Бонч-Бруевич нетерпеливо забарабанил по крышке стола. — Среди арестованных несколько великих князей Романовых. Нужно провести следствие, если они причастны, то предать суду.
— Боже мой! Романовы в Петропавловке! — простонал кто-то на скамье арестованных.
— А если он участник заговора! — зло прикрикнул конвоир и приказал: — Арестованный, не разговаривать! Саботажник проклятый!
Мария Петровна сняла очки, нерешительно повертела муфту.
— Владимир Дмитриевич! В следственных органах я не работала и процессуальных норм не знаю.
— Знаете. И под арестом сиживали и ссылку отбывали, а уж допросов... Да что осталось от старых процессуальных норм?! — возразил Бонч-Бруевич. — Чрезвычайную комиссию возглавит Феликс Эдмундович Дзержинский, в дальнейшем дело придется иметь с ним. Борьба с контрреволюцией стала фронтом — кадеты объявили Советской власти гражданскую войну. На этот фронт Центральный Комитет посылает самых решительных, готовых на любое испытание... Выбор пал и на вас.
— Сложно... Очень сложно. Кадеты идут ва-банк. Пугают террором... — Мария Петровна разглядывала матроса, тот все терзал пишущую машинку.
«Из подследственной превратиться в следователя, из обвиняемой в обвинителя! — раздумывала она. — Законы... Юридические нормы... Что ж, партийная совесть будет главным законом».
Бонч-Бруевич опять накручивал телефонный аппарат. Громко спорил, требовал остановить где-то разгром водочного завода, ликвидировать офицеров, обстреливающих с чердаков Невский. Затем долго молчал, слушал и неожиданно закончил:
— Дайте ему шампанского. Черт с ним!
Бонч-Бруевич с сердцем положил трубку на высокий рычаг и устало поднял глаза на Марию Петровну:
— Великий князь в Петропавловке требует шампанского и ананасов! Представляете — требует!
Мария Петровна пренебрежительно махнула рукой. Дверь широко распахнулась. Ввалился моряк, опоясанный пулеметными лентами. За ним трое в черных бушлатах. Громыхнули ружья. Моряк козырнул и начал отбирать дела на арестованных.
— Срочно к путиловцам. Там разносят водочный завод... Рабочий отряд не справляется с мародерами... Потом завернете снова в Смольный, возьмете парнишек и нагрянете на штаб-квартиру духовенства, а уж затем отвезете арестованных в Петропавловку. — Бонч-Бруевич торопливо водил карандашом по книжечке.
— А контру прихватить? — переспросил матрос, тряхнув кудрявым чубом.
— Стоило бы... Но тем самым большевики наденут на попов венец мученичества. — Бонч-Бруевич забарабанил пальцами. Мария Петровна знала эту привычку. — Большевики арестовали священников! Какой вой поднимет белая пресса! А в глазах верующих прохвосты станут страдальцами! Нет, не будем... Но всех, кого духовенство пошлет на борьбу с Советской властью, арестуем! И народу раскроем имя подлинных виновников!
— Что ж, товарищи! Пошли! — Голубева положила браунинг в широкий карман шубы и направилась следом за матросами.
— Вы готовы учинить самосуд над особой императорской фамилии! Готовы расстрелять меня! Вся Европа с ужасом и омерзением следит за бесчинствами большевиков. — Великий князь презрительно выпятил губу, обрезая ножницами кончик сигары.
По камере расползался сладковатый запах дорогого табака, от которого у Марии Петровны кружилась голова. Впрочем, голова кружилась и от недоедания. Ей был антипатичен этот выхоленный седоусый человек, вызывающий, неумный, с белоснежным воротничком на расстегнутом полковничьем мундире. Великий князь напоминал Александра Третьего — огромный, русоголовый, с крупными чертами лица. Длинные породистые пальцы сверкали отполированными ногтями, временами он их подтачивал пилкой, нарочито подчеркивая неуважение к тому, что происходило в камере Петропавловской крепости.
Голубева сидела в строгом платье. Обводила глазами камеру. Светлая. Просторная. Как резко она отличалась от тех, в которых приходилось бывать ей. В углу ящики с консервами, плетеная корзина с вином, желтый чемодан с шерстяными вещами. Ближе к окну письменный стол, непонятно каким образом очутившийся здесь, полумягкое кресло. Очевидно, кто-то старался угодить представителю дома Романовых.
— Разговариваю с вами потому, что лишен в этих стенах другого общества. Адъютант порядком прискучил, а матросня... — Князь начал словоохотливо, очевидно, скучал в Петропавловке. — К своему заключению отношусь как к досадному недоразумению. Я глубоко презираю большевиков и верю, что ваша власть не продержится больше трех недель.
— Прогноз устарел. За три недели давненько перевалило, — спокойно прервала его Мария Петровна.
— Гм... Английский король, немецкий кайзер да весь миропорядок не допустят существования большевизма! Вас вздернут на первом фонаре, конечно, если я не замолвлю словечка! — Князь захохотал, довольный остротой. — Мы, Романовы, помним добро...
— Довольно! Наслушались благоглупостей! — Мария Петровна резко откинулась в кресле. — Власть большевики взяли надолго, а милостями Романовых народ сыт... Сыта и я!
Голубева говорила не спеша, старалась не показать своего раздражения. К тому же ей отчаянно нездоровилось, сердце покалывало после бессонной ночи. Казалось, в камере недостает воздуха, а тут этот сладковатый запах сигары...