Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 42)
— Людмилу Николаевну этапом погнали в первопрестольную матушку-Москву. Погнали пешком, с узелком личных вещей. Есть ли большее унижение, чем тащиться под проливным дождем или колючим снегом по российским дорогам, а по бокам на сытых лошадях восседают жандармы! — Кровь прихлынула к лицу Марии, покраснела шея, и руки стали мелко вздрагивать. — Ну как можно в цивилизованный век таким образом обращаться с человеком, так унижать его достоинство!
— Значит, чемоданы с двойным дном себя не оправдали? Тут ко мне ночью ввалился один верзила и грохнул об пол чемодан с двойным дном, прокричав на весь Саратов, что литература, мол, от «бесов». Я его ругала: не умеешь дело делать — не берись. Такой дурень многое может натворить, пришлось всю сеть будоражить, менять все пароли, явки. — Мария Петровна, привыкшая к строжайшей конспирации, до такой степени была возмущена неумным транспортером, что даже сегодня, рассказывая, не могла скрыть волнения. Лицо сделалось сердитым. — Я всегда говорю, что к транспортировке литературы должны быть допущены только самые проверенные люди.
— Конечно, ты права... Я тоже об этом говорила Владимиру Ильичу. Только подумать, какая большая цепочка ведет от границы до рабочего, который читает «Искру»! Нужно отпечатать газету то в Лейпциге, то в Мюнхене, то в Лондоне, то в Женеве. Потом целая сеть агентов со всяческими ухищрениями перевозит эту газету через границу — то в шляпных коробках, то в чемоданах с двойным дном, то при помощи чудо-клея... Каждый рискует свободой, родными, друзьями и получает в случае провала не только длительное тюремное заключение, иногда каторгу, ссылку в Сибирь.
Эссен говорила с болью. Безусловно, ей, неоднократно переходившей границу, более чем кому другому было это известно.
— Мы долго, Маша, не виделись... Да и вообще приезд нового человека в сонный Саратов такая радость, что перескакиваем с предмета на предмет, как институтки. И наговориться не можем.
— Да, я хочу еще рассказать о клее. Идея эта принадлежит Надежде Константиновне. Она всю сеть агентов знает, явки и пароли придумывает, транспортировкой ведает. Тут пошла большая партия литературы через Черное морс в Одессу. Сделали непромокаемые мешки и через испытанных товарищей пустили, а те, конечно, услугами контрабандистов пользовались. И неудача. Контрабандисты — народ ненадежный: то литературу выбросят, то небылицы придумают, как у них якобы отняли транспорт. Рисковать-то не хотят. Они транспорт литературы в копне закопают, либо в болоте утопят. Конечно, их тоже можно понять: за контрабанду обычную они взятками отделываются, а за литературу — Сибирь. «Честный цыган с вашими книжками дела иметь не будет, — говорил мне как-то цыган. Он переводил меня через границу. — Честный цыган боится Сибири!» Вот и решили транспортом не рисковать, пока надежной оказии не представится. Надежда Константиновна упросила немца — ученого — придумать клей, который не портил издания и легко отходил бы в воде. Транспорт сделался компактным и для таможенников практически неуловимым. Вряд ли таможенники догадаются наши репродукции и картины, которые, кстати, любят привозить из-за границы интеллигенты, опускать в тазы с горячей водой. Пока эта блестящая идея себя полностью оправдывает. Но и она когда-нибудь изживет себя, тогда придумаем что-нибудь другое.
В прихожей послышалось осторожное покашливание. Мария Петровна посмотрела на часы. Вот так поговорили! Уже десять. Значит, Василий Семенович собирается в губернскую управу. Она выразительно посмотрела на подругу.
Та быстрым и ловким движением достала шаль и прикрыла листы «Искры», разложенные для просушки. Зевнула, провела руками по лицу, отгоняя усталость, и подтолкнула Марию Петровну к двери.
— Иди проводи мужа... Я все-таки чертовски устала... Спать...
«БОГАТЫРСКАЯ» СИМФОНИЯ
Заседание городского комитета РСДРП проходило бурно. Эссен, собранная и сильная, напоминала человека, приготовившегося к прыжку. Она сделала обстоятельный доклад о работе Второго съезда партии и долго спорила с меньшевиками, которые придирками пытались свести на нет значение съезда. Их не устраивала ни дисциплина, ни трудности подполья, ни будничная кропотливая работа.
Заседание закончилось победой — саратовская организация приняла ленинскую резолюцию съезда.
Очень усталые, подруги возвращались домой. Мария Петровна надумала устроить музыкальный вечер. Эссен прекрасно пела. Мария Петровна частенько заставала ее у пианино. Сидела за пианино и, закрыв глаза, пела пушкинское: «Я вас любил: любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем...» А у двери застыла Марфуша с заплаканным лицом, и нянька терла кулаком глаза, даже Леля и Катя с серьезными лицами слушали гостью.
Завтра утром Эссен должна была уехать из города. Багаж был сложен и заблаговременно доставлен Марфушей на станцию. Мария Петровна решила пригласить в гости знакомого адвоката, игравшего на скрипке, и его жену, которая могла бы составить партию в дуэте. Эссен радовалась возможности такого музыкального вечера.
Дул резкий ветер с Волги, сыпал крупный дождь, и ноги увязали в грязи. Мария Петровна походила на кухарку из богатого дома — в поношенном пальто, в серой шляпке, надвинутой на глаза. Эссен тоже смахивала на фабричную работницу. В легкой плюшевой жакетке, в сборчатой юбке и полусапожках. На голове цветастый платок, в руках корзинка с овощами, благо возвращались с места, близкого к новому базару.
И вдруг Эссен замерла у тумбы с афишами. Афиши цирка-шапито. Танцовщица, идущая по проволоке с зонтиком, медведь с дудочкой, человек с могучими бицепсами, гнущий подковы с самодовольной ухмылочкой. Слон в яркой попоне, обезьяны в коротеньких платьицах. Афиша приглашала обывателей на представление, которое должно состояться в воскресенье.
Но не эта афиша привлекла внимание Эссен, хотя она вспомнила Швейцарию и медвежьи рвы, где она вместе с детворой кормила морковью смешных и неповоротливых медвежат. Нет, ее заинтересовала другая скромная афиша. В музыкальном училище Экслера московский гастролер давал концерт русской классической музыки. Чайковский, Глазунов, Бородин... У Эссен глаза загорелись — музыку любила страстно, но жизнь ее была столь многотрудна, что посещать камерные концерты и слушать прославленных музыкантов удавалось не часто. Помолчав немного, она сказала:
— Неплохо было бы посетить этот концерт.
— И повстречать ненароком молодцов, которые сопровождали тебя в поездке, — ворчливо отозвалась Мария Петровна, удивленная легкомыслием подруги. — Нет, и думать об этом нечего! К чему искушать судьбу!
— Не горячись, главное — не горячись! Во-первых, действие происходит в Саратове, а не в Петербурге. Во-вторых, я здесь неделю, и причин для волнения не вижу.
— Полноте, стыдись своей глупости...
— Но это Чайковский и Бородин! Мне так и не довелось прослушать в хорошем исполнении «Богатырскую» симфонию. — Эссен умоляюще смотрела на Марию Петровну. — За эту неделю я отдохнула и отоспалась... Ну, будь другом, пойдем на концерт. Опасности реальной нет, у страха глаза велики. Да и когда мне еще такое представится!..
Марии Петровне сделалось неловко: действительно, она живет со своей семьей, здесь и муж и дети, а подруга кочует по стране, как перекати-поле, в вечной схватке с охранкой. И действительно, когда еще в условиях подполья ей доведется послушать серьезную музыку! Ну а если Эссен, агента «Искры», схватят у нее на глазах в музыкальном училище?!
— Ну, Маша, давай рискнем?
Мария Петровна готовилась ей отказать, но, ругая себя за слабохарактерность, неожиданно согласилась.
— Только за билетами отправим Василия Семеновича и при первой же опасности уходим. — Опа подумала и серьезно сказала: — При первой опасности, я тебя знаю!
Эссен закатила глаза, и они полыхнули такой наивностью, что обе рассмеялись.
Мимо проехал возница. Лошадь уныло качала головой и с трудом тянула повозку. Возница, худенький и маленький, кричал, размахивая кнутом, понукая лошадь. Потом сам соскочил с телеги и принялся помогать лошади. Дрова грозились рассыпаться, комья грязи залепили афишу, у которой они так недавно стояли.
— Ну и грязища в Саратове! — не утерпела Эссен, смахивая комья грязи с рукава жакета.
— Грязи много, летом пыль-то какая. Отцы города языком болтают, а реально благоустройством не занимаются. Все по старинке живем. Сколько ночлежных домов да босяков на волжских пристанях? В нашей газете «Саратовский дневник» поэты даже по этому поводу упражняются:
Эссен засмеялась, отчего лицо ее стало еще привлекательнее. Да и Мария Петровна повеселела.
Они шли тихой улочкой, заваленной черемухой и бузиной. Дождь неожиданно кончился. Стоял конец сентября, и воздух был наполнен сладким и пахучим ароматом, который наступает после дождя, когда кусты еще хранят на листве гремучие капли, когда поднимается легкая испарина от черных и набухших стволов. Загудели пчелы над искривленной бузиной. Какая-то женщина в цветастой кофте принялась перекапывать грядку.
Солнце пробило толщу облаков, стало тепло. Они опустились на вросшую в землю скамеечку и сняли платки. Вьющиеся волосы Эссен отливали золотом. Она расстегнула жакетку и принялась носком ботинка выписывать круги.