Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 4)

Мария, все еще не понимая настоящего смысла слов возницы, припомнила, как возмущались все в толстовском комитете (помощь голодающим организовал Лев Толстой, он и деньги доставал и настаивал на организации в губерниях столовых) тем обстоятельством, что в условиях небывалого неурожая, голода и эпидемий помещики продолжали продавать зерно за границу. Зерно, взращенное потом и кровью крестьян, уплывало в дальние страны. «Экспорт зерна остался на прежнем уровне», — писали с торжеством газеты. В такое время вывозить зерно за границу! А как же разговоры о любви властей к народу, о том, что царь-батюшка печется о судьбе своих верноподданных?

— Так вот... Мужики недоброй ночкой сорвали замок, а кто болтает, что сторож сам отдал ключи, да те всем миром решили его не выдавать. — Возница уныло махнул рукой. — Ну да ну... Все-то тебе не ясно, девонька... Сорвали замок да зерно-то и поделили. И сразу ожила деревенька — из труб повалил дымок, и святым ржаным духом запахло. Бабы расцвели, как у праздничка... Только недолго пировали. Приказчик вызвал барина, тот — войска... Мужики в Екатериновке крепкие и зачинщиков не выдали. Слух о войске разошелся мигом... Из соседних сел в Екатериновку понабрался народ — кому сват, кому брат. Помещик грозился все село с малыми детьми в Сибирь сослать, коли не выдадут смутьянов. Только мужики виниться не захотели... Ну, барин покричал, пошумел, велел стражникам по избам ходить да хлеб отбирать... Народ не мог этого простить. Ну, секи, ссылай в холодные края, но зачем хлеб-то отбирать у малых детушек, которые его, поди, отродясь, и не видывали... Собака на сене: ни себе не дам, ни тебе — гав... Думал, думал барин — жалко стало село в Сибирь высылать. Один убыток... Кто на него работать будет?! Баре тоже ума-разума набрались. — Мужик прищурился, будто прикидывая выгоду барскую, и подтвердил: — Раньше в аккурат сослал бы, а теперь решил проучить розгами. Только в селе-то чинить суд-расправу не решился: и мужики волком смотрят, и солдатушки-то, бравые ребятушки, из мужичков. Вот и пораскинь мозгой. Князь Оболенский выпорол мужичков, а те ночью именьице-то и спалили... Ненароком, конечно. Так их, милых, в другую деревню повели. И себе безопасно, и соседей устрашить.

Лицо возницы стало непроницаемым. Только в глазах запрыгали хитринки.

— И кто спалил? — растерянно спросила Мария, натягивая на голову газовый шарф.

— Фу-ты, глупая какая... Кто его знает, сказано тебе — ненароком... — Возница рассердился на собственную болтливость и на непонятливость спутницы. — Бабы, что ни говори, дуры. — Он покачал головой в драной шапке, то ли от недоумения, то ли от возмущения. Потом подозрительно посмотрел на Марию, но, увидев в ее глазах неподдельное изумление, смягчился и повторил: — Бабы — чертовы куклы...

— Значит, спалили?

— Всё спалили: и усадьбу барскую, и службы, и пристройки... Господь уберег скотный двор да крестьянские хатенки. — И опять в глазах хитринка: славно расправились мужики с барином — на скотину рука не поднялась, а причину порки мужиков князюшка запомнит надолго.

Мария повеселела. Правильно мужики поступили с усадьбой. Нет, ох не прост этот возница! И мужикам до земли кланялся, считал, что муку приняли за правое дело.

И вознице Мария понравилась. Умница-то какая! Не беда, что росточка-то среднего, да зато статная. Одета бедненько, хоть и городская, но собою пава. И взгляд царский, и лицом красна. Волосы золотые, в крупных кольцах. Щеки словно нарумянены. Глаза синие — полнеба в них. Перед такой красотой каждый остановится. И уважительная: увидала народ под конвоем, не глазки стала офицерам строить, как другая фитюлька, сразу в поясном поклоне согнулась. А расспрашивать опосля начала. И подумал: коли правду сначала бы узнала, то пониже бы поклонилась. Значит, душу народную понимает. И в деревню Екатериновку в такое лютое времечко едет не за удовольствием — в мешках хлебушек для столовой везет, так сказать, голодных от смерти спасать. Тоже не каждая на такое дело решится. Тиф да холера в деревнях-то. Бары из деревень хоронятся в город — жизнь свою драгоценную спасать, а эта едет беду с народом делить... Касаемо этих десяти буханок хлеба, которые она пуще глаза бережет, то не спасти им мир. Мешки-то как обхватила, боится, как бы не отнял. Не печалься, барынька, не лихой я человек — отобрать хлеб у голодных?! Я не барин и не князь Оболенский, который может все село засечь за кусок хлеба. И решил про себя твердо: «Барынька справная...»

— Ты учителка али нет? — захотел он поподробнее разузнать о ее житье-бытье.

— Нет, образования специального не имею. Мама умерла рано, сама не могла подняться.

— А батька-то жив?

— Жив, — неохотно процедила Мария: плохое говорить об отце чужому человеку не хотела. — Образование надо самой получать. У меня есть старший брат, он очень хорошо ко мне относится.

— Почему из города в такое дальнее село едешь? Это не к бабушке в гости, елки-моталки. Тут можно и с жистью распрощаться. — Вознице явно было жаль сироту. — Мамки нет, и посоветывать некому.

— Кто-то должен работать в столовых для голодных? Если кто-то сможет, то почему я не смогу?! — И такой простотой осветились ее синие глаза. — Меня всегда возмущает, когда болтают о благородстве, от других чего-то требуют, а сами сложа руки сидят. Болтуны, одним словом. Раз призываешь народ, так покажи пример.

— Правда твоя, барышня! Иной, словно поп с амовона, все приговаривает: «Не убий, не укради, не обмани», — а сам и украдет, и обманет, и убьет, коли на то будет выгода. — Возница поправил шапку и по привычке перекрестился: — Спаси меня господи! Хлеб-то везешь, поди, голодный? Не из зернышек?

— Конечно, не из зернышек, но и не из лебеды. — Мария ответила с гордостью и вспыхнула от удовольствия. — Зерно наполовину с картошкой. Но зерно есть...

— Это хорошо. Уж очень оголодал народишко. Входишь в иную избу — на полатях вся семья. Упокойника силушки нет убрать — так и лежат, ждут соседей.

— Эти два мешка я упросила комитет доверить мне... — Мария также почувствовала расположение к вознице. — Не могу же я без хлеба в голодное село приехать? Ребятишки с ночи стоят в очереди за куском хлеба. А комитет везти провиант не разрешает. Комитет можно понять — боятся, как бы по дороге не ограбили. Под охраной солдат завтра доставят три мешка картошки, полпуда гороха, гречки.

— Господа думают, что пятью караваями можно мир накормить. — Возница поскреб пятерней бороду. — Землицы народу нужно, а не три мешка картошки.

Мужик натянул вожжи и замахнулся кнутом, желая огреть лошадь. Только кнут опустил: куда подгонять доходягу — кожа да кости!

Мария тяжело вздохнула — ох, как прав мужик! Конечно, смешно из города возить буханки хлеба от комитета, чтобы накормить крестьян, — проще дать мужикам земли получше да побольше. Вот и спасение!

...Из раздумья Марию вывела хозяйка, госпожа Постникова. Лицо раскраснелось, в голосе, резком и неприятном, — гром и молния.

— Я тебя наняла во французскую мастерскую не чаи гонять и не журнальчики почитывать. Ишь рассматривает картинки! Не смей трогать их грязными руками... За них деньги плачены... — Хозяйка выхватила у Марии журналы мод с томными дамами и, желая уложить на столике, рассыпала их нечаянно по ковру. — Пфу, напасть-то какая...

— Госпожа Постникова... — Мария откашлялась, стараясь придать голосу солидность. — Прошу вас со мной, как и с другими мастерицами, подобным образом не разговаривать. Я человек и требую к себе вежливого и достойного отношения... Не моя беда, что вам с детства не привили культуры.

— Ты... Ты... — захлебнулась от возмущения Постникова, теребя руками край блузы. — Я тебя из милости подобрала, а ты...

— Во-первых, подбирать меня не было необходимости, — с прежним спокойствием отвечала Мария, выпрямившись во весь рост и развернув плечи, — по той простой причине, что я на улице не валялась... К тому же я первоклассная мастерица. Вы занимаетесь позорной эксплуатацией мастериц. Во-вторых, вы самым бессовестным образом нарушаете законодательство, заставляя нас работать по шестнадцать часов в сутки... И платите при этом гроши...

— Да я сейчас полицейского позову и отправлю тебя в кутузку... Я... Я... — Хозяйка закричала, не владея собой, лицо побагровело. — Змея подколодная... Такими пройдохами пруд пруди...

На шум показались в дверях мастерицы. Шляпная мастерская представляла большую залу, разделенную на две неравные части. Большая, куда приезжали богатые заказчицы, полна солнца и света. Здесь красная мебель с атласными сиденьями, вызолоченными ножками и гнутыми спинками. Овальный столик, заваленный журналами и газетами, рекламными объявлениями. На стенах картины в массивных золоченых рамах — подделки с картин французских мастеров. Большие напольные вазы для цветов. Это было новшеством в городе, чем весьма гордилась хозяйка. «Франция, прекрасная Франция!» — нараспев произносила она, закатывая глаза. В углу тумбочка красного дерева, инкрустированная перламутром. У окна на столике огромная клетка с говорящим попугаем, доставшимся от прежней владелицы мастерской. Попугай был роскошный — огромный, ярко-красный, в белом жабо и с большим клювом. (Клювом попугай развинчивал гайки на прутьях клетки.) Попугай Нико имел свои симпатии и антипатии, зорко следил за каждым подходившим к клетке. Повиснув на стальном кольце и вопросительно изогнув голову, попугай довольно ворковал, когда Мария ставила в клетку поилку, наполненную водой. Марии он разрешал менять корм, убирать клетку. Хозяйку же Нико ненавидел всем сердцем. Кричал на нее самым безобразным и диким образом, выучил из вредности слова «черт» и «старая ведьма» (хозяйка в этом подозревала козни мастериц). О том, чтобы хозяйка подошла к клетке, не могло быть и речи. Попугай разделил салон по-своему: установил как бы черту, через которую хозяйка не могла переступить. Каждый раз, когда хозяйка переступала невидимую черту, Нико начинал ее позорить при всем честном народе, требовал, чтобы ее разорвали морские чудовища, поминал селезенку и грозил проклятиями. Хозяйка прижималась к зеркалам, которые в изобилии украшали мастерскую.