Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 6)
Домик Чернышевского ничем не примечательный. Деревянный, скромный, с высокими и узкими лестницами и просторными верандами. В густой зелени. Здесь он и родился в семье священника. Провел лучшие годы. И все же этот дом с высоким крыльцом, с зеленой крышей казался особенным, словно его всегда заливало солнце. Около дома вольготнее дышалось. Чьи-то руки приносили скромные букетики цветов и клали у порога. Как тяжко прожил он свою жизнь! Сколько мужества и внутренней силы проявил он, когда стоял у позорного столба в Петербурге на так называемой гражданской казни. Палач ломал шпагу над его головой. Чиновник тягучим голосом читал приговор. Лил дождь. И букетик цветов упал к подножию места казни. А само ожидание приговора, бытие между жизнью и смертью в Петропавловской крепости! И в таких условиях написать «Что делать?»! Это же целая революционная программа! В Алексеевском равелине Петропавловской крепости, в мрачном каземате, по стенам которого струится вода, а зимой намерзает лед, он писал: «Будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его». Он воспел новых людей, людей дела, для которых нет ничего выше нравственного подвига. И Мария мысленно подчеркнула: люди дела!
Отбыл жуткую карийскую каторгу, мертвящий Вилюйский острог. Все вынес и не сдался. Из вечной мерзлоты Якутии власти перевезли его в Астрахань — с ветрами и зноем, столь неподходящими для человека с больными легкими. Ко всем его недугам, которые вынес с каторги, прибавилась малярия. За четыре месяца до смерти ему разрешили вернуться в родной город. Всего лишь. И какие достойные слова перед смертью: «Я хорошо служил своей Родине и имею право на ее признательность».
Всего восемь лет отделяют сегодняшний день от дня смерти Чернышевского. Так мало — и так много: поднимается Россия, как вешний поток бурлит молодежь, растут противоборствующие силы. Конечно, работать трудно. В Саратове собраны представители разных политических направлений, спорят, дискутируют, но рабочему движению, которое все определеннее о себе заявляет, нужны вожаки.
«Было ли его личное будущее неизвестно Чернышевскому? — думала Мария. — Конечно, он о многом догадывался и говорил своей жене Ольге Сократовне: «Меня каждый день могут взять... У меня ничего не найдут, но подозрения против меня будут весьма сильные. Что ж я буду делать? Сначала я буду молчать и молчать. Но, наконец, когда ко мне будут приставать долго, это мне надоест, я выскажу свое мнение прямо и резко. И тогда я едва ли уже выйду из крепости».
А этот эпизод из жизни Чернышевского в вилюйской ссылке... Власти решили заставить Чернышевского просить о помиловании. В Вилюйск направили полковника Винникова, поручив ему переговоры об условиях освобождения из ссылки. Да, при определенных условиях он, государственный преступник, будет освобожден из Вилюйского острога, а потом возвращен в Россию. Чернышевский должен попросить власти о помиловании. Полковник Винников застал его у озера и начал расспрашивать о жалобах. Чернышевский жалоб не высказал. Тогда полковник сам сказал о деликатном поручении, данном генерал-губернатором Сибири, и, более того, прочитал письмо генерал-губернатора. Чернышевский искренне удивился. Почему он должен просить помилования? «Мне кажется, что я сослан только потому, что моя голова и голова шефа жандармов Шувалова устроены на разный манер, а об этом разве можно просить помилования? Благодарю вас за труды. От подачи прошения я положительно отказываюсь». И более того, на бумаге написал: «Читал, от подачи прошения отказываюсь. Николай Чернышевский».
В Саратове от дум о Чернышевском не уйти. Почти каждый вечер приходит Мария на могилу Николая Гавриловича, заваленную цветами. И всегда застает там Ольгу Сократовну, жену. Она и сегодня подкупает приветливостью. Чаще всего с ней кто-то из Пыпиных, ее родственников. И такая грусть на прекрасном лице.
О жизни и судьбе Н. Г. Чернышевского знала она из подпольных изданий. Позже в руки Марии попали отпечатанные на гектографе листы: «Обстоятельства «Гражданской казни» Чернышевского». Это было майским днем 1864 года в Петербурге, после двухлетнего пребывания Чернышевского в Петропавловской крепости. И сделал эту запись в своем дневнике военный, имя которого не указывали...
«Высокий черный столб с цепями, эстрада, окруженная солдатами, жандармы и городовые, поставленные друг возле друга, чтобы держать народ на благородной дистанции от столба. Множество людей хорошо одетых, генералы, снующие взад и вперед, хорошо одетые женщины — все показывало, что происходит нечто чрезвычайное...
Ряд грустных мыслей был прерван каким-то глухим шумом толпы... «Смирно!» — раздалась команда, и вслед за тем карета, окруженная жандармами с саблями наголо, подъехала к солдатам. Карета остановилась шагах в пятидесяти от меня... толпа ринулась к карете, раздались крики «назад!», жандармы начали теснить народ, вслед за тем три человека быстро пошли по линии солдат к эстраде: это был Чернышевский и два палача. Раздались сдержанные крики передним: «Уберите зонтики!» — и все замерло. На эстраду взошел какой-то полицейский. Скомандовал солдатам: «На караул!» Палач снял с Чернышевского фуражку, и затем началось чтение приговора. Чтение это продолжалось около четверти часа. Никто его не мог слышать. Сам же Чернышевский, знавший его еще прежде, менее чем всякий другой интересовался им. Он по-видимому искал кого-то, беспрерывно обводя глазами всю толпу, потом кивнул в какую-то сторону три раза. Наконец чтение кончилось. Палачи опустили его на колени. Сломали над головой саблю и затем, поднявши его еще выше на несколько ступеней, взяли его руки в цепи, прикрепленные к столбу. В это время пошел очень сильный дождь, палач надел на него шапку. Чернышевский поблагодарил его, поправил фуражку, насколько позволяли ему его руки, и затем, заложивши руку в руку, спокойно ожидал конца этой процедуры. В толпе было мертвое молчание... Я беспрерывно душил свои слезы... По окончании церемонии все ринулись к карете, прорвали линию городовых, ухватившихся за руки, и только усилиями конных жандармов толпа была отдалена от кареты. Тогда (это я знаю наверное, хотя не видал сам) были брошены ему букеты цветов. Одну женщину, кинувшую цветы, арестовали. Лошади повернули назад и по обыкновению всех поездок с арестантами пошли шагом. Этим воспользовались многие, желающие видеть его вблизи; кучки людей человек в 10 догнали карету и пошли рядом с ней. Нужен был какой-нибудь сигнал для того, чтобы свершилась овация. Этот сигнал подал один молодой офицер; снявши фуражку, он крикнул: «Прощай, Чернышевский!» Этот же крик был услышан толпою, находившейся сзади. Все ринулись догонять карету и присоединиться к кричавшим... Было скомандовано: «Рысью!» — и вся эта процессия с шумом и грохотом начала удаляться от толпы. Впрочем, та кучка, которая была возле, еще некоторое время бежала, возле еще продолжались крики и маханье платками и фуражками. Лавочники с изумлением смотрели на необыкновенное для них событие. Чернышевский ранее других понял, что эта кучка горячих голов, раз только отделится от толпы, будет немедленно арестована. Поклонившись еще раз, с самою веселою улыбкой... он погрозил пальцем. Толпа начала мало-помалу расходиться, но некоторые, нанявши извозчиков, поехали следом за каретой».
Мозг Марии лихорадочно работал, все глубже познавая ужас творимых царизмом утеснений и произвола.
...До этого гражданской казни подвергли на Сытной площади в Петербурге поэта Михайлова. Привезли его в позорной колеснице, в арестантской шинели, поставили на колени. Весь ритуал гражданской казни был подчинен одному — унизить, уничтожить чувство человеческого достоинства. Под барабанный бой прочитали приговор. Поглумились слуги царевы над человеком и отправили на каторгу. Растоптали талант! Поэта Михайлова так любил Чернышевский! Так высоко ценил за поэтический дар! Это его стихи стали дороги молодежи. Мария их частенько напевала.
Михайлова сослали на каторгу в Нерчинские рудники, потом поместили умирать в лазарет в Кадае, близ китайской границы. В это время там находился и Чернышевский. Ему сказали, что Михайлов умирает. Он бросился к Михайлову, но не успел...
...До этого была гражданская казнь Петрашевского. На сей раз на Семеновском плацу, в Петербурге, откуда — в Сибирь. Здесь же на площади заковали его в кандалы. Генерал, обозвав Петрашевского негодяем, плюнул ему в лицо... Петрашевский распрямился и холодно бросил: «Сволочь! Хотел бы я видеть тебя на моем месте...» А рядом — товарищи, участники кружка в чудовищных одеяниях: белых саванах с длинными рукавами, в капюшонах. Смертники... Молодых людей привязали к столбам, напротив поставили солдат с ружьями наготове.
Стояли палачи с тупыми лицами, в цветных кафтанах. Под барабанный бой явился чиновник и огласил царскую милость — смертную казнь через расстреляние заменить различными сроками наказаний. Петрашевский, когда его заковывали, не выдержал этой экзекуции — выхватил у кузнеца молот и яростно принялся заковывать на себе кандалы...