Вера Корсунская – Три великих жизни [сборник 1968] (страница 32)

«Долго болел я зимой 1750/51 года, и вдруг бог дал здоровья, лишь только профессор Кальм, мой бывший студент, привез мне американские растения, — совершенно серьезно утверждал Линней — … я мог насладиться его великолепными и изящными растениями».

Науке нужны люди, не боящиеся черновой работы, кропотливого, упорного труда. Линней много раз выражал эту мысль в своих книгах, лекциях студентам, автобиографических записях и письмах.

Интересно одно его обращение к петербургскому ученому, Герарду Фридриху Мюллеру, в письме от 8 марта 1748 года: «Сегодня я получил, славнейший муж, твое письмо, приятнейшее для меня, так как оно написано человеком весьма ученым, известным всему миру и предпринявшим для науки столь грандиозное и трудное путешествие [по Сибири. — В. К]. И если бы я даже не знал тебя по имени, я, конечно, отличил бы тебя от ученого, который в науке пренебрегает черновой работой».

Линней имел право предъявлять к ученому требование не пренебрегать черновой работой, потому что сам ею весьма дорожил. С детства он привык работать в саду. Будучи ученым, во всех затруднительных случаях при распознавании видов он сейчас же принимался выращивать их сам. Он шел в природу, чтобы в полевых условиях наблюдать факты, которые его занимали. Его сборы растений и животных, особенно насекомых, колоссальны по числу экземпляров. Подсчеты числа тычинок и пестиков охватывали тысячи и тысячи цветков. Да, великий натуралист не брезговал черновой работой.

Единственно, о чем можно сказать как недостатке в его методах исследования, — он не пользовался микроскопом, никогда не занимаясь микроскопическими исследованиями. В его время такие работы уже были известны; видимо, он ими сознательно пренебрегал. С головой уйдя в описание формы и внешнего строения растений и животных, Линней не оценивал всего великого значения микроскопа.

Держался с «апостолами» Линней очень просто, особенно с теми, кто оправдывал его надежды рвением к науке. Впрочем, иных он и не считал «апостолами». Несколько учеников из числа любимых зимой жили в Упсале очень близко от дома профессора, и он часто навещал их.

— Я на полчасика! — На Линнее короткий красный халат и зеленая меховая шапка. Как многие шведы, он — любитель покурить, и трубка с ним неразлучна. На полчасика, побеседовать! — и остается на час — два. Непринужденно, как среди равных себе по положению и возрасту, ученый с мировым именем шутит, рассказывает забавные истории. Веселый анекдот сменяет серьезный разговор о науке, об исследованиях и книгах, обстоятельные ответы на вопросы студентов.

«Он часто смеялся, по его веселому открытому лицу было видно, что в душе он расположен к общению с людьми и дружбе». Такие воспоминания сохранили его любимые ученики, а он любил всех, кто любил науку и всецело отдавался ей.

Подчас некоторые «апостолы» нуждались не только в хлебе духовном. Линней слишком хорошо помнил, как сам голодал в студенчестве, чтобы не заметить студента-бедняка. Тогда под разными предлогами он старался задержать его на время обеда и накормить досыта.

Не лицеприятие, не желание угодить кому-то из вышестоящих лиц, не богатство или знатная родня ученика могли обеспечить ему внимание знаменитого ученого, а только старание и талант молодого человека, только желание трудиться во имя науки. К ученикам-иностранцам Линней особенно благоволил, — ведь они прибыли в Упсалу ради того, чтобы учиться у него — как же высоко, значит, ценят ботанику и его самого у них на родине!

Студентам разрешалось рассматривать гербарии и коллекции, многочисленные издания трудов хозяина, книги других авторов из его богатейшей библиотеки, даже на рукописи не было запрета. Но одно обстоятельство строжайше запрещалось: приносить в дом романы, особенно французские, чтобы, упаси бог, не попали они в руки дочерям Линнея.

Их было у него три, и они росли исключительно под влиянием матери, не считавшей образование необходимым для девушек. Видимо, и сам отец не возражал против той ограниченности и скудости интересов, в сфере которых Сара-Лиза держала дочерей. Это не было чем-то выдающимся в шведской семье того времени: идеал женщины — мать, хозяйка, набожная. Того же мнения придерживались во многих северных странах.

Возможно, если бы Сара-Лиза сама проявила желание к какому-то участию в духовной жизни мужа и приучала бы к этому дочерей, то Линней не стал бы противиться. Но этого не было, и дочери ученого росли необразованными, неразвитыми, не зная даже школы. Правда, домоводство, как и у матери, было их страстью, что очень нравилось отцу. Трудно предположить, что они понимали величие своего отца во всей его полноте. Может быть, вместе с матерью, они ценили его как источник довольства и почета, хотя, нет сомнения, по-своему любили…

Заветной мечтой князя ботаников было видеть среди «апостолов» своего единственного сына. Нежно и заботливо он готовил его к занятиям ботаникой.

Поздним вечером в халате с небольшой меховой шапочкой на голове — парики давно в моде, но дома без них свободней! — Линней ходит по своей комнате, окидывая взглядом портреты виднейших ботаников, развешанные по стенам.

Вот Рудбек-старший, вот сын его, а здесь Олаф Цельзий… На память приходят былые страдания ради флоры. Нет, сыну он обеспечит дорогу. Мальчик даровит — это несомненно, — и никому не удастся помешать развитию его наклонностей. Слишком хорошо помнит старый ученый, сколько он сам перенес ради любви к растениям, дорогим растениям. Он с радостью видит, что они милы и сердцу сына, сам ведет его в сад, показывает, называет растения.

— Только по-латыни, дорогой сын! Наука говорит языком богов. — Линней хочет, чтобы его наследник знал латинский язык.

— Я приложу все усилия, чтобы он стал ботаником.

Твердо и последовательно он прививал и выращивал у мальчика любовь к ботанической науке.

К сожалению, жена Линнея по каким-то причинам не любила своего первенца. Справедливость требует предположения, что Линней, несмотря на расточаемые им похвалы своей жене, вероятно, замечал ее нерасположение к сыну. Горько сказать, но, судя по достоверным источникам, она старалась восстанавливать отца против него. Правда, это ей решительно не удавалось.

Когда юноше исполнилось восемнадцать лет, отец добился учреждения должности демонстратора в Ботаническом саду и представил сына в качестве кандидата.

— Он будет вести переписку с заграничными учеными под моим руководством, вести занятия со студентами и наблюдать за порядком в музее. Оплата? Когда господин казначей изыщет для этого средства, тогда и будет вознаграждение.

Для Линнея-старшего важно было втянуть сына в университет, поставить его перед необходимостью систематически работать в области ботаники. Вот за этим отец следил неусыпно: лучшие учителя, книги, гербарии и, главное, сам Линней-старший обеспечивают образование и воспитание молодого человека. И он был очень образованным человеком, очень добросовестным тружеником. Все, что написал отец, он знал в совершенстве, но современники говорили, что «его, конечно, нельзя было сравнить с его великим отцом».

Молодой Линней был принят в университет в 1759 году, а в 1763 году получил звание профессора, но с окладом демонстратора, который был ему назначен только теперь впервые — четыре года он трудился без оплаты.

В двадцать один год профессор! Как долго и с каким трудом добивался этого звания когда-то его отец, который постарался обеспечить им сына заранее. Такая уступка знаменитому отцу в пользу сына далеко не всем нравилась в университете. Она возбуждала и зависть, и вражду, но слишком был велик авторитет Линнея, чтобы шепот недовольных мог бы сыграть какую-либо роль. Да и добросовестность, знания молодого человека были неоспоримы.

Письма в Россию

Трудами советских исследователей переведена с латинского на русский язык и опубликована часть обширной переписки Линнея с петербургскими учеными. Она началась в 1736 году и продолжалась около 40 лет.

Ученые обменивались книгами, растениями, сообщали друг другу научные новости, советовались по разным вопросам. Просили друг у друга разъяснения некоторых мест в опубликованных произведениях.

В письмах ученые интересовались мнениями о новых книгах, писали, какие труды должны появиться в печати, кто над какими вопросами работает. В то время журналов и специальных изданий было сравнительно немного, поэтому переписка ученых являлась общепринятым способом взаимной информации. Линней вел переписку со многими петербургскими ботаниками и очень дорожил ею по ряду причин. Его привлекали труды русских ботаников, которые он высоко оценивал. «В Российской империи больше найдено незнаемых трав через десять лет, нежели во всем свете через половину века».

Большой интерес вызывал у него музей Академии наук, хотя он знал его только по каталогу. «Сколько бы раз я ни просматривал Каталог Императорского музея, я всегда сожалею, что не позаботился посетить Петербург, когда был моложе, и увидеть поразительное собрание естественных предметов, в котором столько птиц, четвероногих, насекомых, раковин, никем не описанных и не зарисованных. Хорошо было бы, если бы кто-нибудь из ваших академиков взял на себя труд ежегодно издавать рисунки и описания наиболее редких животных. Это так важно в наше время, когда все с таким рвением, словно наперебой, стараются объяснить явления природы», — читаем в письме от 1755 года.