Вера Корсунская – Три великих жизни [сборник 1968] (страница 112)

«Впервые я встретился с м-ром Дарвином в 1839 году на Трафальгар-сквере. Я шел, — рассказывает Гукер, — с офицером, который за семь лет перед тем был в течение недолгого времени его корабельным товарищем на борту „Бигля“ и, вероятно, не встречал его с тех пор. Меня познакомили. Встреча, естественно, была краткая, и я удержал в памяти фигуру несколько длинного и довольно широкоплечего, державшегося слегка сутуло человека с приятным и живым выражением лица во время разговора, с щетинистыми бровями и глухим, мягко звучащим голосом; он приветствовал своего старого знакомого, как моряк, восхитительно прямодушно и сердечно».

По возвращении Гукера из Антарктики в 1843 году Дарвин завязывает с ним деловую переписку, а затем передает ему свои ботанические материалы.

Дарвин с нетерпением ждет выводов Гукера.

Дело в том, что, по прежним представлениям, животные и растения были созданы для той среды, где они живут. В этом якобы сказывался великий «промысел божий».

Значит, на островах, даже удаленных друг от друга, но со сходными природными условиями, должны быть одни и те же растения и животные. Например, далекие острова Зеленого Мыса и Галапагосские, разделенные материком и океаном, могут населять только одни и те же виды растений и животных, так как почвы этих островов и другие природные условия сходны.

На самом деле Дарвин обнаружил совсем иное. Фауна и флора Галапагосских островов близки к американским, а флора и фауна островов Зеленого Мыса — к африканским. В то же время животные и растения островов, хотя и были похожи на животных и растения ближайшего материка, все-таки от них отличались рядом определенных признаков.

Но надо было иметь точное описание видов, чтобы быть уверенным в своих выводах. Это и сделал Гукер. Его работы по систематике галапагосских растений вполне совпадали с предположениями Дарвина.

Дарвину этого мало. Наблюдается ли такая же закономерность в отношении флоры других островов? Нужны еще факты.

Со временем Гукер стал крупнейшим ботаником. Он много помогал Дарвину в этой области.

Знания Гукера по ботанике, особенно географии растений были очень обширными. Он изучал растения в Антарктике, Австралии, Новой Зеландии и Тасмании; бродил по Индии и знал ее флору, как родную, английскую.

Много позже английские ученые так определили значение Гукера в науке: никто из смертных не видел стольких растений в природе, сколько видел их Гукер.

По просьбе Дарвина Гукер производил сравнительное изучение флоры Огненной Земли и Европы.

Для Дарвина было очень важно узнать, какие выводы сделает Гукер о флоре Новой Зеландии, Тасмании и других островов.

Оказалось, что флора островов сходна с флорой близлежащего материка, хотя и имеет другие виды.

Эти факты очень интересовали Дарвина. Общие научные интересы связывали его с Гукером узами тесной дружбы, уважения и доверия.

«Он восхитительный товарищ и в высшей степени добросердечен. Можно сразу же видеть, — писал о нем Дарвин, — что он благороден до мозга костей. Он обладает очень острым умом и большой способностью к обобщению. Он самый неутомимый работник, какого мне когда-либо приходилось видеть: он способен весь день просидеть за микроскопом, не переставая работать, а вечером быть столь же свежим и приятным, как всегда. Он во всех отношениях чрезвычайно впечатлителен, а иногда бывает вспыльчивым, но облака почти немедленно рассеиваются».

У Дарвина был еще один друг. Это ученый-зоолог Гексли, бывший моложе его на 16 лет.

Подобно Дарвину и Гукеру, Гексли начал свой путь натуралиста на борту военного корабля. В качестве помощника морского врача он плавал на фрегате «Гремучая змея», главным образом в водах Австралии. Его внимание привлекали мало изученные тогда группы морских беспозвоночных животных: черви и особенно медузы.

Возвратившись из экспедиции в Англию, Гексли стал преподавателем в Горном училище в Лондоне. Понимая, что студентам-горнякам очень нужна палеонтология, наука об ископаемых животных и растениях, он начал заниматься глубоко и серьезно, проводя самостоятельные палеонтологические исследования. Гексли изучал также сравнительную анатомию и физиологию.

Живой, остроумный, обладая удивительным даром речи и ясностью изложения, Гексли охотно выступал с лекциями на научные темы в рабочих аудиториях. На лекции собиралось по 600 человек, с огромным напряжением слушавших новое для них слово молодого профессора о жизни природы и ее законах.

Еще юношей Гексли встретился с Дарвином и услышал от него о том, что виды изменяются. В этом первом разговоре Гексли уверенно возражал Дарвину и отстаивал постоянство видов.

Потом, много позднее, Гексли рассказывал, что Дарвин с насмешливой улыбкой, но деликатно заметил: «Я держусь иного мнения».

По возвращении в Англию Гексли часто встречался с Дарвином, но к взглядам его на происхождение видов относился довольно равнодушно, хотя не защищал уже теорию о сотворении мира богом. По его образному выражению, он мог бы одинаково сказать сторонникам ее и противникам: «Чума на оба ваши дома!».

И тем не менее Гексли суждено было стать эволюционистом и сыграть большую роль в распространении и защите учения Дарвина.

Дарвин очень любил Гексли и высоко ценил дружбу с ним. «Он обладает умом столь же ярким, как вспышка молнии, и столь же острым, как бритва. Он лучший собеседник, какого я когда-либо знал. Он никогда ничего не говорит, никогда ничего не пишет вяло… Он — мой самый сердечный друг и всегда готов взять на себя любые хлопоты для меня. Он — главный в Англии поборник принципа постепенной эволюции органических существ».

На новоселье

Первые годы по возвращении из путешествия Дарвин жил в Лондоне. Все обстояло хорошо — научная работа, отношения с учеными, с отцом. И все-таки иногда становилось скучно, чего-то не хватало, хотелось иметь свой очаг, семью. Так появилась мысль о женитьбе. И он думал о милой, хорошей девушке, которую знал с детства. Согласится ли только она разделить с ним заботы и радости жизни?.. Кузина Эмма Веджвуд… Собравшись с духом, Чарлз Дарвин делает ей предложение и получает согласие. «Никто никогда не был так счастлив, — пишет он своей невесте, — как я, или так добр, как Вы… я клянусь попытаться сделаться достаточно хорошим, чтобы немного заслужить Вас… мое самое серьезное желание — сделаться достойным Вас».

В письме к своей родственнице Эмма рассказывает, что предложение Чарлза было для нее неожиданным; она думала, что они всегда будут только друзьями: «Я была слишком смущена, чувствуя свое счастье весь день… Дорогой папа, я желала бы, чтобы Вы видели его радостные слезы, так как он всегда был высокого мнения о Чарлзе…»

Почти всю ночь Эмма проговорила с отцом, братьями и сестрами о будущей жизни вместе с Чарлзом… Говорили до того, что захотелось есть. Тогда брат Эммы «пошел в кухню за сыром, нашел булку, два куска масла и ножик» и приготовил «изящную закуску». Эмма писала о своем женихе: «Он самый открытый, ясный человек, которого я когда-либо знала, и каждое слово выражает его действительные мысли».

Молодые люди искренне любили и глубоко уважали друг друга. Поженившись в 1839 году, они прожили еще около четырех лет в Лондоне.

При квартире Дарвинов был порядочный садик, который они, привыкшие жить среди вольной природы, очень ценили. Но все-таки Дарвин тяготился городской жизнью:

«Я ненавижу лондонские улицы… Этот Лондон — дымное место, способное отнять у человека значительную долю лучших удовольствий жизни».

К тому же здоровье Дарвина сильно пошатнулось после путешествия. Расстроился обмен веществ и нервная система. Частые недомогания сменялись периодами, когда он совсем не мог работать. Шумная жизнь в Лондоне становилась для него невыносимой. Жена его, женщина энергичная и любящая, приискала недалеко от Лондона, в Дауне, дом с садом, и Дарвины уехали из Лондона.

Даун расположен в 16 милях от Лондона, в графстве Кент.

Во времена Дарвина в Даун ехали поездом до небольшой железнодорожной станции Орпингтон.

Из окна вагона можно было любоваться своеобразной красотой Кентской равнины. Долины сменяли невысокие холмы, покрытые перелесками. Во все стороны бежали извивающиеся ленты дорог, окаймленные деревьями и кустарниками.

Виднелись деревушки, такие живописные среди веками оберегаемых раскидистых дубов, платанов или вязов, поля, отделенные друг от друга декоративными или фруктовыми деревьями.

От станции ехали в заранее заказанном экипаже или шли пешком.

Широкое шоссе приводило к узкой дорожке между стен живых изгородей, упиравшихся в парк.

За парком открывался вид на небольшое селение и церковь с колокольней. Селение стояло на возвышенности в 500–600 футов над уровнем моря. Кругом меловые холмы, кое-где покрытые лесом, тихие долины с возделанными полями. В Дауне было около сорока дворов с населением в триста — четыреста человек. Деревня состояла из трех небольших улиц.

Слева от деревни, за каменной стеной, виднелся дом и сад Дарвина.

К дому, в два с половиной этажа, примыкали кухонная пристройка и другие службы. Башенка на доме со стороны сада и сплошная зелень вьющихся растений очень украшали дом.

Местность изобиловала деревьями, кустарниками и другими растениями; это радовало Дарвина. Но он очень сожалел, что вблизи не было ни речки, ни ручья или озера.