Вера Камша – Зимний излом. Том 2. Яд минувшего. Часть 2 (страница 40)
– Конечно, – разрешила Айрис, в голове у которой был один лишь Савиньяк, – поезжайте…
– Если позволит погода, послезавтра я буду в замке, – начал южанин и не договорил. Взгляд Левфожа заметался, тихо охнула Селина, неистовой белизной полыхнули снега, волна света покатилась вниз, к зеленому озерному льду.
– Мама! – вскрикнула Сэль и закрыла лицо руками. – Мамочка!
Над Надорским утесом поднималась молочно-белая арка. Она охватила вершину, и тотчас над озером вспыхнул светящийся круг, в центре которого замерли огромные всадники. Гигантов окружал бледно-желтый ореол, дальше дождевыми кругами разбегались цветные кольца – багряное, оранжевое, черно-фиолетовое…
Странные всадники сдерживали своих коней, тени людей и лошадей были длинными и темными. Они двигались так же, как и породившие их призраки, хотя какие у призраков тени?! Айрис пошевелила пальцами, небесная всадница повторила ее жест, от каждого пальца протянулся золотистый луч. Так и есть, тени! Тени на туманном полотне!.. Госпожа Арамона помахала рукой призрачной кавалькаде. Небо не откликнулось, только по радуге пробежала багровая волна.
Темные кони ростом с башню медленно развернулись и тронулись к облачной горе, из-за которой веером расходилось серебряное зарево. Луиза вновь подняла руку, и ей никто не ответил. Всадники удалялись, не оглядываясь, они словно спали в своих седлах, только лошади нет-нет да взмахивали обметанными светом хвостами. Раздался хруст, ледовое поле внизу стремительно покрывалось трещинами, с обрыва сыпались мелкие камни.
– Едемте, – крикнула Айрис, заворачивая дрожащую лошадь, – скорее!
– Да, – отчеканила Мирабелла, – пора возвращаться. До встречи, господин Левфож.
– Я вернусь, – заверил офицер, приподнял шляпу и исчез за поворотом. Тихонько всхлипнула Селина, печально заржала лошадь. Луиза подняла глаза к громоздящимся над скалами тучам и зачем-то подставила руку. На ладонь упала снежинка. Первая.
Глава 3
Старая Придда
Замок был каменным и старым, а небо – красным, высоким и тревожным, в нем висела стареющая луна, сухая и полупрозрачная, как крыло мертвой бабочки. Завтра придет ночь Флоха, но завтра древние башни останутся позади. Первородные поедут дальше, они мало знают о неизбежном, им не страшен гнев луны, их не держит страх пред неведомым, только то, что они зовут совестью, и у одних это стальная цепь, а у других – гнилая нить…
– Сударыня, позвольте пожелать вам доброй ночи.
Повелевающий Волнами! Он дал слово и исполняет его, но зачем беречь разбитую скорлупу? Зачем спасать утратившую дом и любовь? Тело не станет живым лишь потому, что сердце бьется, а по жилам бежит кровь. Жизнь – это надежда, любовь, долг и страх. Пока остается хоть что-то, смерть не придет…
– Сударыня, вам дурно?
– Вы очень добры… Недостойная… Я недостойна вашей заботы, герцог.
– Госпожа баронесса, – так возчик смотрит на поклажу, которую подрядился доставить в чужой дом, – я сделал бы для вас все от меня зависящее и без просьб герцога Эпинэ и генерала Карваля, но вы дали мне возможность оказать им услугу. Я вам за это благодарен.
– Это я вам благодарна. – Названного Робером ведет сердце, Повелевающего Волнами – разум, и разум этот холоднее зимних вод. – Дурной наездник в тягость и коню, и спутникам, я – дурная всадница, а ваш путь долог.
– В тягость может быть безобразие, но не красота. – Можно сменить серое на цвет ириса, но не пепел на огонь. – Вам здесь удобно?
– Да, – как трудно говорить с чужим и далеким, – но мне стыдно перед той, кто оставил нежданной гостье свою постель.
– Не думайте об этом, эрэа Мелания. Уступать гостю свои покои – долг хозяина, по крайней мере в этой местности. Отдыхайте, завтра нам предстоит трудный день.
Повелевающий Волнами попрощался, и Мэллит осталась одна в желтой от свечей комнате. Здесь жила сестра барона, имя которого гоганни не разобрала. Она казалась счастливой и ждала жениха, а он был воином. Что легче: потерять любимого или любовь? Раньше Мэллит знала ответ, но любовь мертва, бывшее очевидным затянуло туманом, а достославный из достославных ушел. Почему? Что вынудило мудрость забыть закон и справедливость: дурные известия или голос луны?
– Госпожа баронесса, – красивая девушка с желтыми волосами поклонилась, – меня зовут Грета. Я буду служить вам. Ваша постель готова, я помогу вам раздеться и умыться.
– Мне не нужна помощь, – Мэллит постаралась, чтобы голос ее звучал уверенно, – благодарю тебя. Иди.
– Я буду в передней, – названная Гретой поклонилась и вышла. Если б волосы Мэллит были желтыми, а бедра – широкими, сказал бы ей Первородный Альдо то, что сказал? Его душу источила ложь, а душу названного Робером – жалость. Оба называли ничтожную красавицей, и глупая верила…
Гоганни вздохнула и умыла лицо и желавшие лить слезы глаза. Утомленное дорогой тело просило покоя, но покой несет сон, а сны полны лунной зелени и горячего песка.
Правнуки Кабиоховы не спят четырежды в месяц, ставшая Залогом боялась уснуть со дня величайшего своего горя. И все-таки засыпала, чтобы оказаться на озерном берегу, зная, что гнилая зелень предвещает беды, от которых не уйти.
–
Гоганни беспомощно оглянулась, словно за спиной кто-то стоял, и увидела окно, красноватую луну и увенчанные стрелами черные крыши. Из-за самой высокой показалась звезда, одинокая и яркая, вздрогнула и покатилась вниз. Искрящийся след прочертил небо и погас, в черное окно застучал кто-то невидимый, и шрам на груди откликнулся резкой болью.
Мэллит собралась с силами и спрыгнула с кресла на лохматую шкуру. Узкое облако разрубило луну, окрасилось красным и уползло за дальнюю башню – поднялся ветер. Это он стучался в стекла, срывал звезды и выл в трубах, а остальное нашептали страх, холод и сон. Гоганни глубоко вздохнула, тронула шрам на груди и поднесла к глазам пальцы. Крови не было, а за стеной спит названная Гретой, ее можно позвать, попросить воды или свечей, просто разбудить… Огонек в ночнике забился рыжим мотыльком – масло было на исходе, догорела и одна из свечей. Мэллит взяла последний огарок и распахнула дверь. На пороге стоял бледный высокий воин, и Мэллит его знала.
– Ты, – сказал гость, – ты…
Слово было знакомым и страшным, слово, но не голос и не лицо!
– Назва… Граф Гонт? – прошептала гоганни, сжимая свечу. – Я не ждала… вас… Но я… рада.
Глаза названного Удо были закрыты, он пришел без оружия и без камзола.
– Ты… – И огонек в руках Мэллит погас, но тьма не пришла. Или пришла, но не скрыла ночного гостя. Лицо названного Удо было спокойным и молодым, а волосы слиплись, словно он вышел из воды. Из зеленой, сонной воды, как и тот, другой…
– Что ищет блистательный? – Боль в груди заставила покачнуться и отступить. – То есть… Сударь, что вам угодно?
Первородный не открыл глаз и не улыбнулся, как улыбался в Сакаци. С тех пор случилось многое. Названный Удо потерял брата, оскорбил повелителя и был изгнан. Мэллит не изгоняли, она бежала сама…
– Ты можешь не звать, но я войду. Меня ведет не память тепла, а память холода.
Гость шагнул через порог, и вместе с ним шагнул свет, багряный, как на закате.
– Что хочет… – Губы не слушались, а шрам горел, словно в рану вернулся кинжал, и был он раскаленным. – Что…
– Ты – моя смерть, – сказал Удо, – и ты уйдешь со мной.
– Ничтожная Мэллит… не пойдет с… блистательным, – слова застревали в горле, голос стал чужим и хриплым, – нет… Не пойдет…
– Ничтожество! – По белому лицу пробежала тень. – Трусливое ничто… Вперед!
Она пошла, не могла не пойти. Так бредет на бойню овца, так плывет в пасть зме́я Киона лишенная воли рыба. В передней све́чи не горели, но Мэллит видела все: погасший камин, тяжелые сундуки, свернувшуюся клубочком Грету. Налетел сквозняк, красные отблески залили рубашку прислужницы кровью, девушка заметалась и застонала, но не проснулась.
– Мама! – выкрикнула спящая. – Ой… Мамочка!
Названный Удо поднял руку, прислужница повернулась на другой бок, облизнула губы и затихла, а они пошли дальше длинными, как ночь, коридорами. Гоганни хотела остановиться, броситься назад, запереть двери, но запоры не спасут… Нужно бежать туда, где не спят, где пляшет пламя и висят стерегущие первородных звезды. Они защитят ничтожную, но губы не разжимаются, а ноги спешат за названным Удо.