Вера Камша – Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть 3 (страница 69)

Хозяин на гостей не подумал и сразу взялся за внуков, отчего Ли почувствовал себя свиньей. Он бы признался, если б не мать. «Рыцарю чужой гусыни полезно усомниться в безмозглой покорности домочадцев, – отрезала она, – но ты, дитя мое, удручаешь. Где изящество? Где неповторимость? Изволь впредь выражать свое мнение так, чтобы его никто не присвоил и никто не подделал». Ли изволил, но сегодня манерами пришлось пожертвовать, он не для того резанул многострадальную руку, чтобы отступить перед вылизанной до сияния лестницей. Проныра, кажется, думала так же. Кобыле не терпелось познакомиться с апартаментами Повелителей Молний, и Лионель послал варастийскую красотку наверх. Звякнула, высекая искру, подкова, запахло гарью, лошадь уверенно взбиралась по белым ступеням, и ступеней этих было куда больше, чем в любом из известных Савиньяку дворцов.

Кобыла бодро цокала по мрамору, ловили солнце развешенные по стенам трофеи, а впереди важно золотилась тяжеленная рама с кем-то героическим в реющем алом плаще. Ни сырости, ни плесени, ни гнусных картин… Очень может быть, что из-за Проныры, опередившей кошку, изо всех сил цеплявшуюся за куртку Вальдеса. И раньше умудрявшаяся открывать дверь конюшни варастийка зачуяла что-то любопытное и, напрочь губя снежную девственность, потопала прямиком к Ли. То, что она срывает бергерский ритуал, Проныра не знала; впрочем, лошадь можно было водворить в денник, а кошку бросить по другую сторону дорожки. Савиньяк так бы и поступил, собирайся он брататься с Ротгером всерьез, но маршал искал дорогу в закат, а закат, осень, молнии и коней древние отдавали одному богу. Или демону.

Вскочив на неоседланную кобылу, Савиньяк проехался притихшим двором, воскрешая в памяти черно-красные тени самого безумного из своих закатов. Ненужная кошка перебралась на плечо альмиранте, в голове забился знакомый мотив с новыми словами.

– «С белым снегом смешается кровь, – протянул адмирал, – с белым снегом…»

– Примерно, – не стал вдаваться в подробности Ли, хватая руками поющий холод. – Отойди, не нужно смешивать следы.

Вальдес зыркнул не хуже злящегося Моро, но отступил. Сегодня он был маяком, а Ли кораблем, который будет плыть, пока не ополовинятся водяные бочки, а потом повернет, то есть попробует повернуть, хотя сперва нужно уйти, и это Савиньяку удалось. В целом расчет оказался верным, только с местом он промахнулся: собирался в зимнюю Лаик, угодил в осеннюю Эпинэ, причем верхом и сразу во дворец, на разросшуюся от былых триумфов лестницу.

– Ты где? – весело спросило истрепанное знамя с молнией.

– Кажется, в Старой Эпинэ, – не стал скрытничать Ли. – Который час?

Все шло, как задумано: один пробивался незнамо куда, другой со стилетом и эсперой прикрывал.

– Успеваем пока, – заверила реликвия и замолчала. Штандарты Двадцатилетней и увитые орденскими лентами шпаги остались далеко внизу, рыцарские мечи и щиты с грубыми рисунками тоже закончились, уступив место гребенчатым шлемам. Конца антикам было не видать: Золотая Анаксия украшала сей мир дольше империй и королевств, даже вместе взятых. Монотонность начинала раздражать, и, поравнявшись с чем-то приглянувшимся ему копьем, Савиньяк спешился. Результат сказался немедленно – солнце погасло, а лестница утратила парадную бесконечность. Внизу темнел памятный с детства вестибюль, вверху, совсем рядом, красовался возрожденный портрет. Отнюдь не великий Франциск в черно-белом и Алиса в голубом величаво и глупо таращились на гостя, а за их спинами горела Тарника. То крыло, которое предпочитали уже Фердинанд с Катариной…

Оставшиеся до величеств ступени Лионель преодолел неспешно, ведя Проныру в поводу. Старую Эпинэ он знал, хоть и хуже, чем Гайярэ. Самым разумным казалось начать обход замка с башни, где Ойген обнаружил вернувшегося наследника и умирающую хозяйку, а закончить в усыпальнице возле гробницы Левия. Смущала лошадь, протащить которую крутой винтовой лестницей, даже угодив в морок, представлялось затруднительным. Оставить бродить по залам? Прогнать? Вывести в парк, если такое возможно? И чем это обернется для всей затеи? Раз уж ты, наплевав на бергерские традиции, променял кошачий след на конский, выжми из этого все, что можно и нельзя…

– Многовато кровушки, – буркнул незримый Ротгер. – Сам вернешься?

– Позже, – откликнулся Лионель, поднося к глазам руку, на ней белели полоски шрамов; крови не было, то есть не было здесь.

В лицо дохну́ло горелым – в картине жгли мясо, причем наполовину загороженный Алисой дымный пейзаж успел измениться, теперь горела не Тарника, а какая-то церковь. По закатному небу гарцевали дымные всадники, между ними носилось воронье…

Проныра за спиной хрюкнула и попыталась положить голову на плечо, от чего мир немедленно похорошел. Дымные всадники на полотне стали прозрачней, небо – светлее, и это при том, что располыхалось не на шутку! Шитая золотом Алисина голубизна в закатных отсветах полиловела, по щеке королевы катилась тяжелая слеза, а король сгинул, позволив разглядеть пыльную дорогу и на ней двоих. Кажется, военных, кажется, талигойских.

Брякнули удила – Проныра замотала головой, рвущаяся с картины вонь ей не нравилась, и немудрено. Там жгли не только мясо, но и волосы, перья, шерсть, конские гривы. И порох. Там воевали…

– Возвращайся, – посоветовал рассеченный молнией штандарт, и по-своему он был прав. Вернуться Савиньяку хотелось, но это не значило ровным счетом ничего. Прикинув ширину лестницы и простенка, маршал прикрыл глаза, вспоминая предыдущие приключения. Мысленно прогулявшись лаикской галереей от фамильного портрета до камина, Савиньяк позволил себе вернуться в Эпинэ. Стены и реликвии остались на прежних местах, изменился лишь портрет.

Лиловая Алиса уже не плакала – рыдала, нарисованное небо стало черным, но отблески пожара освещали дорогу и ставшую заметно ближе пару. Первый, какой-то скособоченный, вел второго за руку, как водят слепых. Окажись все по одну сторону рамы, Савиньяк смог бы разглядеть путников в трубу и даже узнать. Если встречал прежде. Маршал не отрывал взгляда от картины, но движений не видел, просто мужчины, а это без сомнения были мужчины, приближались, становясь больше и темнее – солнце зашло, пожар затухал…

Неуклюжие фигуры, льющая слезы чужеземная королева, запах войны, привычный и при этом странно отталкивающий, зачем все это? Его ждут алаты, кончается год, горит синим пламенем ведьмовка… Пора, но он ничего не узнал, вернее – не понял, а надо успеть хотя бы пробежаться по дворцу. В Старой Эпинэ не одна лестница, и картина тоже не одна.

– Прощайте, сударыня, – Лионель кивнул королеве, которую не желал признавать таковой даже в бреду. Августейшая гусыня, само собой, не ответила, но мгновенье спустя сквозь плач проступила улыбка. Алиса была довольна, но радовать дриксенскую чуму в планы Проэмперадора не входило, ее место вообще было в другой рамке, ускакавшей с нарочным в Эйнрехт. Любопытно, что осталось от миниатюры с Неистовым, если, конечно, осталось… Фридрих мог растоптать злополучный презент, Гудрун – прижать к груди, Марге – выковырять изумруды, дабы традиционным способом освежить варитский венец… Мысли клубились ужи́ной свадьбой, королева тихонько отступала в глубь картины, она почти поравнялась с бредущей парой.

В какой момент в лаикской галерее появился Эмиль, Ли не заметил, очень может быть, брат так же выступил из чужого пожара, проваливаясь в граничащий с небытием бред. Себя, вырывающегося из увешанной картинами западни, Савиньяк не видел, но там тоже были дымы, люди и кони, а мостом меж полотнами и бредом стали сперва кровь и проливший ее клинок, а потом огонь. Из двух возможностей он выбрал камин, но ведь была и другая… Она и сейчас есть, а значит, вперед!

Выхватить кинжал, полоснуть по недопорченной четверть века назад картине, вскочить в седло, сдерживая ошалевшую от охватившего холст пламени лошадь. В раме бушевал огненный шквал, поглотивший королеву, ночь, путников. Нестерпимо жаркий ветер опалял лицо, но горящей свалкой больше не пахло. Камин с двумя мертвыми гербами скрывал выход, а что прячет это пламя? Закат? Древний город? Незнакомца в красном плаще? Забытое? Невиданное?

Ли мог гордиться, обошлось без шпор; кобыла всхрапнула, будто пожаловалась, и гигантским – Моро бы позавидовал – прыжком влетела в огонь. Брызнуло что-то вроде расплавленного золота, а может, это разбилось солнце. Где-то били пушки, где-то рычал гром, наискось метнулась горящая птица, пылала и грива Проныры; если б не сон малыша Арно, было бы страшно. Позади встала багровая стена, впереди полыхала другая, горели травы, сгустками огня металось воронье, и только двое на дороге оставались людьми. Их можно было обогнуть, Ли бы это сумел даже сейчас, но…

– Вон! – Так бы он рявкнул на братцев или на собаку, если б она у него была. – Кругом и домой! Марш!

Слепого мальчишку сбила грудью Проныра, старик как-то отскочил, мелькнула генеральская перевязь. Почти ставшая огнем кобыла уже не ржала, рычала, летя навстречу пламенной стене. Впереди ударила молния, породив нечто вроде волны с рыжим гребнем, к ней с того, что назвать небесами не получалось, тянулся перевернутый смерч. Молния саданула вновь, совсем рядом, расколов огненное поле, светлая широкая тропа уводила в сторону и назад, звала, приглашала, манила солнцем и синевой.