Вера Камша – Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть 2 (страница 45)
– Идем, – потребовал Райнштайнер, – я помогу тебе собраться. В таком состоянии ты не можешь не забыть что-нибудь нужное, например, голову.
Глава 9
Дриксен. Зумпфвизе Талиг. Акона
1
Темнота подкралась со стороны болот, примерилась и прыгнула. Вроде едва начинало смеркаться, и вот уже только множество костров освещает лагерь. Огней больше обычного, им гореть всю ночь, отводя глаза китовникам – на один туман Бруно надеяться не желает и правильно делает. Жаль, не угадать, от какой мелочи будет зависеть успех предприятия и жизнь его участников, а мелочей много. Хотя бы фонари, что помогут вытянувшимся колонной отрядам не потерять друг друга в туманном месиве, а то ведь не заметишь, как к китовникам на огонек завернешь. Нет, может, они и рады будут…
– Упряжь осмотрена, – доложил длиннолицый интендант. – Все, что вызывало сомнения – заменено, оси колес смазаны, скрипа можно не опасаться.
– Спасибо, лейтенант, у вас на отдых шесть часов… Или пять, если что-то все же «вызовет сомнения».
– Я отвечаю за свои слова, но проверю фуры еще раз.
Даже не улыбнулся, зануда эдакий, впрочем, интенданты улыбаются редко и не к добру. Бюнц любил повторять, что хихикающих ворюг нужно сразу топить. Любопытно, почему вояк тошнит от тех, без кого не обойтись? Длиннолицый ничем Руппи не досадил, но когда громоздкие, затянутые парусиной рыдваны канули во тьму, Фельсенбург заметно повеселел, видимо, потому, что визит к обозникам был последним.
Стоять над душой у новоявленных подчиненных и тем более оспаривать выбор генерал-интенданта капитан не собирался: все равно, пока не дошло до дела, судишь с чужих слов. Разумней было бы оставшиеся до выхода часы проспать, но сплюшцы, обсевшие Руппи по дороге к командующему, разбежались, и Фельсенбург устроился у одного из обманных костров на самом краю лагеря. Отсюда и предстояло двинуться мимо горников, обойти их и на рассвете поднять шум. Желательно, когда Бруно будет на цыпочках красться мимо эйнрехтцев, минуя самый опасный участок. Как готовят к ночному бегству армию, Фельсенбург не знал, но вряд ли рейтарам было до жженки, а Рейферу с Хеллештерном – до проводов и тем более до болтовни.
Вечер тянулся и тянулся. Горел огонь, подходили за приказаниями офицеры и капралы, возился с седельными сумками папаша Симон, бессовестно ярко светил залапанный Леворуким месяц. Руппи совал в пламя сучья, любуясь расцветавшими на их концах жаркими цветками. Единственное, чего не хватает в море, – это костров…
– Мы готовы, – объявил уже с час как поступивший в распоряжение нового начальства Макс. – Так готовы, что дальше только портить. Не прогонишь, господин командующий?
– Нет, но в нос дать могу. За дурацкие вопросы.
– Задать тебе умный? – Ценкер бросил рядом плащ, на каковой и уселся.
– Попробуй. Как Краб?
– Бочит… Не жалеешь? Могу вернуть.
– Не жалею, у меня Морок.
– Видели… – до странности равнодушно откликнулся Рихард. – Хорош, но мориски не для наших зим и наших дорог.
– Смотря какие. – Рассказать про серого в яблоках, что прошел Кадану и пол-Гаунау, означало проболтаться о Савиньяке и Талиге, от которого Руппи обещал держаться подальше. Впрочем, кавалеристы тоже давали слово – передать Бруно письмо. – Я жду вопроса. Умного.
– А ты правильно поймешь? – уточнил несостоявшийся законник.
– Постараюсь.
– Руппи, ты ведь все еще Руппи?
– Когда не брат Ротгер. – Руки хотелось чем-то занять, и капитан сунул в костер очередную ветку. – Становиться Рокэ или Рамоном пока не собираюсь.
– Ты и без всяких сборов стал приятелем Хеллештерна и правой рукой Бруно.
– Так получилось. Прекратили бы вы эту… у музыкантов оно называется увертюрой.
– Что-что?
– То, что вы сейчас, кхм, исполняете. Вам что-то не нравится, причем обоим. Что?
– Отступление. Не это… – Штаудиц махнул рукой в сторону лагеря. – Тут понять можно. Бруно не хочет поддаваться фок Ило, мы пока еще у Бруно…
– «Пока»? – Руппи улыбнулся и по лицам приятелей понял, что улыбочка вышла какая-то не такая. – Меня вы спрашивали, не собираюсь ли я в Талиг, теперь моя очередь. Вы часом к фок Гетцу не наладились? Если да, уходите. Прямо сейчас, с Крабом и всеми потрохами!
– Руппи!
– Макс, он сбесился.
– А может, сбесились те, кто убивал парней Рейфера? Кто заворачивал в Лебедя отрубленные головы?!
Красный цветок на черной мертвой ветке грел и пах горечью, кошачий месяц стал еще ярче. Ничего, туман его съест, он все съест.
– Руппи, ты же первый начал! – пустил в ход неизбежный довод Макс. – Отбил Кальдмеера, написал фельдмаршалу такое, что мы струсили передать… Почему ты сейчас с ним? До такой степени с ним, что стреляешь в генералов. Бруно не изменился.
– Разве что хуже стал, – поддакнул Рихард. – Год назад он всего лишь не помог твоему адмиралу, зато сейчас сговорился с фрошерами. Ты не видел, сколько крови выпили Три Кургана, но мы победили! Только принцу Бруно важней эйнрехтские фокусы…
– Ты же Фридриха и его прихвостней готов был убить. Это сделали другие, только и всего.
– Главными прихвостнями Фридриха, – спокойно, все еще спокойно напомнил Фельсенбург, – были Марге.
– Им это надоело. Руппи, фрошеры сейчас зализывают раны. Мы бы их добили, а теперь это сделает фок Ило, скажут же… Скажут, что победил он с Марге. Останься Бруно в Марагоне, эйнрехтцам пришлось бы присоединиться к нам и выполнять приказы.
– Эйнрехтцы, – с расстановкой повторил Руппи. – Убийцы принцессы Гудрун теперь называются «эйнрехтцы».
– С принцессой вышло скверно, – признал Макс, – но… Она наверняка защищала Фридриха. Если она оскорбила гвардию… Нет, все равно скверно!
– Гудрун многим отказала, – негромко начал Рихард. – Не все принимают отказы достойно. Какой-нибудь подлец…
– …которого никто не остановил, – перебил Руппи, понимая, что еще пять минут и друзей у него не будет, и еще вопрос, будут ли у Бруно двое лейтенантов. Живых. – Можно ли оскорбить гвардию сильней? Гвардию Дриксен, глазеющую на убийство своей богини! И да, мне хотелось прикончить Фридриха, а младшего Марге я, жив буду, прикончу, только это потом. Сейчас мне мешают эйнрехтцы, сколько бы их ни было! Чтобы избыть эту гнусь, нужен мир с фрошерами? Отлично! Да что там мир, я от них и помощь приму, потому что фрошеры – люди, а те, кто вломился в Липовый парк – нет! Вы что, тоже с гор спустились? Не знаете, что у Рейфера вышло, когда с китовниками начали разговаривать? Так узнайте…
– Брат Ротгер, – потребовали из темноты, – успокойтесь. Господа лейтенанты не готовы принять вашу логику, потому что не имеют нужного опыта. Они смотрят из леса, а вы – с вершины. Как зовут ваших товарищей?
– Рихард и Максимилиан.
– Рихарду и Максимилиану придется понять одну вещь, настолько же важную, насколько и простую. – Отец Луциан преспокойно уселся между Руппи и Рихардом, а брат Орест устроился рядом с Ценкером. – Зрелище бессильной ярости омерзительно. Так сказал Стефан Уэртский, когда жгли его книги и должны были сжечь его самого.
– Поэтому вы всегда так спокойны? – не смог сдержаться Руппи.
– Не всегда, – клирик чуть улыбнулся, – и говорю я не о себе и тем более не о спокойствии. Жжет книги лишь бессильная ярость, и она таковой останется. Даже убивая, унижая, ставя на колени, заставляя отрекаться от созданного, сказанного, сделанного. Рихард, тебе хочется возразить? Возражай.
– Я не готов говорить об Эйнрехте. Мы в самом деле многого не знаем, но что бы там ни творилось, это не бессилие. Иначе бы фельдмаршал не бежал.
– Вы все-таки попробуйте влезть на дерево, – посоветовал «лев». – И осмотреться. Отречение астронома не заставит звезды свернуть с их пути. Унижение человека не зачеркнет уже сделанного и ничем не одарит якобы победителей. Дурак останется дураком, урод – уродом, старуха – старухой. Соперника можно растерзать, унизить, опорочить, даже выставить побежденным, но в глубине души ничтожество все равно будет знать свое место и ненавидеть. Собственно, это сейчас в Эйнрехте и происходит, но вы в своем лесу запаха пока не чувствуете. Вам совсем не жаль Фридриха, и вы не видели столичных расправ, зато потеряли у Трех Курганов своего капитана, и не только его. Теперь же вам кажется, что Бруно упускает победу.
– Да, – сдержанно подтвердил Рихард, – так и есть.
– В лесу, – клирик взял у Руппи пылающую ветку. – Но если из него выйти, можно почувствовать ветер и ощутить запах гари, крови, нечистот.
Радоваться падению скверного, в самом деле скверного правителя, естественно, ждать от тех, кто его сверг, добра – тем паче. Только вспомните, что сумерки сменяются не только днем, но и ночью. Главное понять, когда правитель становится неважен, потому что начинается бой с запредельной мерзостью, которую нужно остановить, иначе от вашей жизни не останется ничего. Ни дома, ни семьи, ни надежды, одно лишь непонимание, как такое могло случиться и почему именно с вами…
2
Ночь звездного окна Мэллит ждала не меньше, чем в Агарисе – ночей Луны, но дни были долгими, и девушка заполнила их познанием зайцев. Непривычные, они скрывали свою суть, и Мэллит перепробовала четыре раза по семь трав, перестоявшее на свету вино, молоко, луковый сок и кислые яблоки. Старшая над кухней советовала разрубить тушки и сложить в один котел, но Мэллит остановила ленивую и не позволила мешать зиму с летом, а ветер с камнем.