Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 60)

Но сейчас Садко сердиться не желал – на сердце радость, ведь снова в путь можно отправляться!

– Прощай, алконост-птица! – прокричал он вверх. – Ежели больше не нужен тебе «Сокол», пойдем дальше, родная земля ждет!

В ответ раздался треск, будто ткань паруса огромного разошлась, завернулся в ракушечную спираль воздух, появилась прямо возле мачты большая круглая прореха, из которой подуло холодом. Нума вскрикнул и спрятался в «вороньем гнезде». Совсем рядом с ним в воздухе крутился зеркальный вихрь цвета перламутра, посреди которого виднелась лишь слепая чернота.

– Врата в Иномирье открылись, – пробормотал Витослав. – Дело воистину сделано. Алконост вывела птенцов, и теперь они все вместе домой возвращаются.

– В добрый путь! – Садко взмахнул рукой. – И за песню благодарю тебя! Не иначе, по доброте твоей из иного мира явилась она сюда! Сохраним!

В ответ запищали птенчики и нырнули один за другим в зеркальные врата. Раздался гром, молнии засверкали по краям прорехи, запахло грозой и свежестью… А птица-алконост, вместо того чтобы скрыться с птенцами, вдруг упала вниз и опустилась на борт рядом с Садко.

Повела крылом, и исчезли врата в Иномирье, будто и в помине их не было. Повела другим, и услышал Садко нежный и сильный женский голос:

– И тебе спасибо, капитан, за помощь твою. За то, что спас беззащитных. Вижу я, что сердце твое добротой наполнено.

– Ты говоришь? – изумился Садко. – Что же раньше молчала?

Соратники Садко недоуменно переглянулись, а алконост склонила голову к плечу, прикрыла глаза ресничками и продолжила, не разжимая губ:

– Что попусту говорить было? Теперь же время пришло. В долгу я пред тобой, Садко, и уже решила, как отблагодарить тебя.

– Милослав. – Садко обернулся к другу. – Не пойму я, что это птица говорит, а? Что за долг?

Кормчий нахмурился, с тревогой глядя на капитана.

– Садко, да тебе солнышко голову напекло, не иначе. Или сон подбирается, странное нашептывает. Молчит птица-то, ты о чем?

– Иным незачем слышать наш разговор, – в голосе алконоста послышалась усмешка. – Почто не веришь?

– Верю, верю… – Садко смешался, провел пальцами по лицу, стер капельки пота со лба. – Слышал я, что дивоптицы говорить умеют человеческим голосом, но чтоб так…

Витослав шагнул к Садко, пристально заглянул ему в глаза, цокнул языком и усмехнулся горько, будто обиженно:

– Значит, говорит с тобой алконост? Ты и впрямь ее слышишь?

Капитан лишь кивнул в ответ.

– Выходит, тебя выбрала она для беседы… Не меня… Ну, будет наука… – Чародей опустил взгляд, одернул пояс, пожевал губами, будто нужные слова подбирая. – Ты, Садко, один ее слышишь. Богатырские кони так с хозяевами разговаривают, да только алконост поумнее всякого дивоконя будет, мудростью может поделиться великой, так что слушай ее. Когда она говорит, слова прямо в голову к тебе приходят. Будто только она подумала, а ты ее мысли уже прочел.

– С чего это? Не умею я мысли читать!

– А ты тут ни при чем. Точнее, тебе для того и делать ничего не надо. Наводит она свои мысли прямо в голову тебе.

Садко перевел взгляд на птицу, терпеливо ожидавшую, пока люди закончат разговор, и почесал затылок.

– А мне тоже думать? Или…

– Говори, – прошептала птица беззвучно. – Мне нужно тебя слышать… мне приятно тебя слышать. Твой голос… он чудеса творить может. Как и мой. Помнишь, говорил тебе чародей, что песня моя черна и сильна? Может убить, может покалечить. Вот потому для остальных промолчу я, чтоб не навредить.

– Что ж ты сама от купцов не отбилась-то, коль голос твой столь грозен? – удивился Садко. – Али мы не вовремя на помощь подоспели? Если б задержались, убила бы всех?

– Вовремя вы подоспели. Еще немного, и пришлось бы мне самой погибать. Разметал бы ветер перья мои по морю, не явились бы дети мои на свет ни в этом мире, ни в том. Мы слабы, когда на гнезде сидим, яйца согреваем… Не было силы во мне для песни губительной. Только простым голосом могла кричать, смерть лютую готовясь принять. Если б не ты, Садко.

– Не только меня благодари, птица, – перебил капитан, оглядываясь по сторонам. – Всю команду благодари. И «Сокола». Все они защищали тебя и заботились. А я…

– Без тебя они не решились бы. – Птица плавно прошлась по высокому борту, вдруг протянула четырехпалую руку, спрятав когти, и провела теплыми пальцами по щеке капитана.

Садко не отшатнулся – показалось ему на миг, будто сама судьба ему улыбается.

– Мы, алконосты, всегда за добро добром платим. Потому и отправила я детей к родичам моим, а сама решила вот что: останусь с тобой и впредь помогать стану. Семь лет тебе служить буду, по году за каждое свое дитятко. Ем я немного, лишь фрукты. Жалую молоко да кисель… Не убудет с тебя. Коли примешь в команду, пригожусь тебе не единожды.

Садко оглянулся на свою разношерстную команду, а «Сокол» задрожал всем телом и заскрипел мачтой, затанцевав на мелких волнах.

– Что ж, будет нас дюжина теперь да алконост-птица, – проговорил Садко. – Принимайте, други дорогие! А тебе – добро пожаловать в команду… «Аля»! Так буду тебя величать, коли не против.

Алконост новое имя приняла, величаво кивнув. Пошли по морю белогривые волны, окреп ветер, а «Сокол» закачался, будто рвался в путь, переминаясь перед бегом. По велению капитана развернулся парус, и воодушевленный Садко вдохнул полной грудью соленый ветер.

Впереди ждали новые приключения. А уж будет ли алконост Аля подмогой или обузой… поглядим. Дружба новая проверяется дорогой и делами общими!

Будто подслушав его мысли, чудо-птица взмахнула крыльями, вспорхнула с борта, покружила, примериваясь, и осторожно опустилась Садко на плечо. Почувствовав щекой прикосновение мягких перьев, капитан улыбнулся.

Худовы вести

В большой восьмиугольной зале, что была укрыта в самом сердце Бугры-горы, подальше от жилых ярусов, царил полумрак. Прижатые к четырем стенам, замерли в темноте громадные шкафы, целиком забитые всем необходимым для колдовских опытов. На полках поблескивали кожаными переплетами сотни черных книг, застыли меж сундучков древние свитки, сложенные пирамидами, а рядом в причудливых ящиках-подставках стояли склянки с зельями. Тень почти целиком скрывала и ровные ряды сводчатых ниш, в глубине которых хранились бутыли всевозможных размеров. В них, в особых слегка светящихся растворах, плавали части тел – человеческих и не только. Зала не зря носила имя Изыскательной.

Везде царил порядок, все было на своих местах и ждало своего часа. Кругом ни следа пыли, кузутики прибирались здесь каждый день, и они же наливали в светильники горючее масло и меняли свечи. При необходимости здесь могло стать светлей, чем в летний полдень, но сейчас яркий свет разливался лишь в одном месте Изыскательной залы. Необычный светильник, свисающий с потолка на длинной цепи с блоками, бросал свет дюжины свечей строго в нужном направлении с помощью особых щитков, с внешней стороны железных, а с внутренней – зеркальных, увеличивающих яркость. Большое слепящее пятно квадратом падало на высокую подставку с раскрытой черной книгой; освещало оно и большой железный стол, на котором была распята окровавленная пленница. Над ней, обездвиженной особой волшбой, лишенной голоса, но не сознания, склонился Огнегор, осторожно делая надрез и бормоча в бороду нужное заклятие.

Скрип двери и неторопливый тяжелый цокот подкованных копыт по мраморному полу заставили колдуна недовольно поджать губы. Он злился, когда его отвлекали от важных занятий, а важнее нынешнего не придумать. Судя по цокоту и хлынувшему в зал запаху серы, заявился кто-то из худов. Сколько ж можно?! Пора наконец навести порядок и приструнить распоясавшихся помощничков, которые отвлекают хозяина, когда им в голову взбредет! Впрочем, сейчас колдун мог сердиться лишь на самого себя. Надо было запереть дверь на волшебный засов и стражу выставить…

Нож коротко звякнул о поднос, сбросив с лезвия капельки крови, Огнегор махнул рукой над распростертым телом, останавливая кровотечение, и, не оборачиваясь, бросил:

– В чем дело?

– Прилетел мурин с юго-запада, господин Огнегор.

Голоса триюд ни с чьими не спутаешь. Вместе со словами из их горла вырываются неприятные скрипучие и резкие звуки, будто несмазанные петли стонут. Противнее голоса только у вергоев…

Обернувшись, колдун спустился по приставленной к столу лесенке и неторопливо принялся вытирать окровавленные руки расшитым на концах полотенцем и разглядывая замершего в тени у дверей вестника. Нечасто глава всего худова войска навещает колдуна, будто обычный посыльный. И впрямь, худовы вести не лежат на месте… и ведь наверняка дурные, а потому Огнегор не спешил их узнавать, внимательно и пытливо рассматривая Хардана, будто впервые.

Триюда обладал внешностью внушительной и грозной. В приглушенном свете красновато-коричневая кожа и густая буро-алая шерсть худа, покрывающая все тело от шеи до копыт, делали его фигуру почти черной. Морда у Хардана была неприятной, жесткой, будто вырубленной из камня, с острым и черным костяным подбородком и тремя витыми рогами: грани двух больших поблескивали обсидианом, а третий, поменьше, торчал на голове словно острый хохолок.

Как и все триюды, одежду Хардан почти не носил, ограничиваясь длинной треугольной набедренной повязкой-юбкой да кушаком, поверх которого талию перехватывал широкий пояс с висящей на нем массивной булавой.