Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 59)

Правя лезвие топора, Руф косился на Витослава, что стоял рядом, у левого борта, глядя вниз, на чудо-птицу. Обаянник частенько носил ей угощения и всё пытался разговорить, но пока безуспешно. Время от времени он посматривал на Руфа и восторженно тыкал в сторону птицы пальцем, мол, смотри какая красота, да? Руф только бурчал в ответ, но мнения своего не высказывал, потому как никто его не спрашивал.

Путь смирения учит скромности.

Витослав исподтишка поглядывал на псоглавца со вполне понятным опасением. Огромный человекоподобный хищник, снятый со скал возле одного из южных островов, мог позариться на чудесного алконоста, которого Садко, слава Белобогу, решил-таки оберегать. Руф казался невозмутимым, но обаянника провести сложно, потому как звериную натуру он чувствовал и понимал превосходно.

Чародей навещал левый борт часто, стоял подолгу, жадно наблюдал за дивоптицей, носил лакомства, заговаривал… но безуспешно. Возможно, он не мог найти нужный тон голоса, чтобы алконост ему ответила. Будучи опытным обаянником, Витослав знал, что со временем можно найти нужный звук или жест, подобрать ключ к разуму любого зверя или птицы, но вот с иномирными существами он еще дела не имел.

Слишком многого он не знал. Да и никто не знал, если подумать. Даже Деян Скорый не наблюдал алконоста на кладке, а потому, как поведет себя чужемирное создание, когда вылупятся птенцы, Витослав мог только гадать. Может, спокойно улетит… а может, убьет своих защитников.

Рисковать чародей привык, особенно когда речь заходила о получении новых знаний. Избрав свой путь, он шел им легко и свободно. Пел вместе с ветром веселые песенки, зачаровывал птиц морских, узнавал от них новости и частенько получал в дар вкусную, только что пойманную свежую рыбу. А иногда и сам в ответ подкармливал, как давешнюю чайку, что сослужила в конце концов хорошую службу, позвав на помощь своих товарок от берега.

Изучению Белосветья отдавал он себя без остатка. В гнездо птицы Рух лазил, в пещеры фригалов с их страшными гирифтенами забирался. В пышных и влажных лесах южных островов находил страшных и огромных четырехногих ящеров и наблюдал за ними, сидя на месте несколько часов кряду. Ящеры, правда, чуть его не сожрали, когда он неловко потянул затекшую ногу и хрустнул веткой… но это все пустяки, спасся ведь! Зато сколько новых знаний получил, сколько потом страниц исписал в своей путевой книге о причудливой природе Белосветья!

Вот и сейчас Витослав рисковал, но ведь не просто так, а ради нового знания! К тому же он искренне верил, что алконост не причинит спасителям вреда.

Глядя на чародея снизу-вверх огромными глазами, птица едва заметно улыбалась розоватыми пухлыми губами… тоже ведь диво: птица, а с губами! Становилось от ее улыбки на душе у обаянника спокойно, и утверждался он в мысли, что ничто им не угрожает. Уверенность эта закрепилась в сердце рядом со жгучим желанием помочь чудесному существу, изучить его как следует и не допустить, чтобы причинили вред. Следить за тем же Руфом, например, чье племя всякое мясо уважало, к слову, не только птичье… Или за юрким Нумой, что слишком уж жадно поглядывает на серебристо-жемчужные перышки в хвосте у алконоста…

Настроения диволюдов Витослав чувствовал лучше человеческих, но сейчас они, несомненно, совпадали: все пребывали в нетерпении. Да, медленно тянулось время, будто в дреме, опутало «Сокола» паутиной одинаковых дней и ночей. Только что с того, что ропщут матросы? Что с того, что маются от жары и безделья? Чувствовал обаянник – совсем немного осталось.

Птица улыбалась ему и кивала. Правильно, мол, думаешь, правильно.

Непривычно рано пробудившись, Садко все утро провел под навесом, перебирая струны на гуслях. Пальцы будто иглами покалывало, наружу просилась новая мелодия. Пока не было в ней ни мотива, ни мыслей, только радостное волнение сердца и затейливые переливы-трели. Мелодия пришла к Садко накануне во сне, заставила ворочаться и половину ночи не находить себе места, выгнала из гамака, а потом из каюты – на палубу, едва первые лучи солнца показались над окоемом.

Много позже, когда отдельные звуки сплелись наконец под пальцами в единое целое, Садко медленно погладил струны, подтянул одну, звонко щелкнул другой и пошел к борту корабля, туда, где проводил дни напролет Витослав. Чародей глазел на алконоста, что на девицу красную, гостинцы ей носил, будто жениться собрался, но сейчас чародей куда-то отлучился, и капитан, выглянув за борт, медленно кивнул дивоптице, распахнувшей при виде его свои лазурные глазищи.

Только сейчас Садко сообразил, что она не так чтобы и велика размером, с попугая крупного. Странно, и отчего ему раньше казалось, что она много больше? Верно, оттого что лицо почти человечье?..

– Как здоровье твое? – спросил он степенно, а потом не выдержал, широко зевнул, чуть не вывихнув челюсть, махнул рукой и рассмеялся. Алконост склонила голову набок и внимательно поглядела на капитана. – Эх, думал, торжественно песню в дар тебе поднести, но – вишь? – не осилил. Подарю как подарится, со смехом и от души.

Устроился поудобнее на борту и тронул струны.

Заслушался Милослав на корме, позабыл о своем веере Радята, притих на мачте Нума, замер Руф, громко сглотнул и засопел от полноты чувств Мель. Полуд с Абахаем прервали потешный поединок, из-под палубы показался Витослав, а Каратан, Ждан и Новик с Бану бросили игру в кубаря, обернулись разом. Вся команда застыла, глядя на капитана.

Мелодия взлетела над «Соколом», обняла его крыльями невидимыми, наполнила сердца слушающих радостью. Была она полна и осторожным ожиданием, и бесшабашным весельем, твердила о чудесах, о волнах и солнце. Тоска по чему-то нездешнему и бескрайнему пронизывала ее насквозь, заставляла слушать, затаив дыхание и забыв себя.

Пробежала рябь по зеркалу воды, а никто и не заметил. Легкий ветерок поднялся, провел невидимой ладонью по макушкам моряков, зашептал в спущенном парусе и скрипнул канатами.

Когда замолчали гусли, алконост-птица вдруг улыбнулась и тихонько засмеялась, а Садко наконец-то сообразил, откуда, а вернее от кого, явилась ему во сне мелодия. Лицо иномирной птицы исполнилось сиянием, и ее крылья взметнулись, развернувшись над гнездом. И снизу, из-под белоснежного пуха, показались головы птенчиков. Были малыши смешные и неуклюжие. Издали походили не на птенцов настоящих, а на нелепую поделку кукольника, коему сказали «сшей птенчика», а он до того ни одной птицы не видал. Знал только, что она с крыльями и хвостом, вот и сшил человечков с ручками коротенькими и брюшком полосатым, потом приделал им крылышки и совсем куцые хвосты, ибо ниток цветных не хватило.

Топорща мокрые перышки на затылках, птенчики полезли на край гнезда, потянулись наверх, к Садко, и хором запищали. Алконост окружила их крыльями, чтоб не попадали в воду неразумные детки, вновь улыбнулась, засияла вся.

– Эй, ветер, что ли? – наконец заметил кто-то из команды.

– Да, други, – улыбнулся Садко, – народилась жизнь новая, вот и вернулся ветер.

Услышав добрые вести, команда «Сокола» сгрудилась у борта с радостными возгласами, а вперед всех, помогая себе локтями, протолкнулся чародей.

– Витослав, – обратился к нему Садко, – долго мы ждали, пока птенцы проклюнутся. Сколько еще осталось, пока они на крыло встанут?

Но обаянник, во все глаза таращась на птенцов, лишь руками развел да рассеянно ответил:

– Неведомо мне, прости.

Алконост-птица защебетала в такт посвисту ветра, будто старому другу обрадовалась, и замахала крыльями. Ей вторили семь малюток – запищали, запрыгали, часто трепыхая маленькими крылышками. Садко не выдержал, расхохотался, глядя, как детишки алконоста подпрыгивают и взлететь силятся. Вот глупыши! Где ж это видано, чтобы птенчики только вылупились, а уже на крыло становятся?..

Внезапно алконост оттолкнулась от гнезда и взмыла в воздух, разом поднявшись над головами Садко и команды «Сокола», взлетела вровень с Нумой, высоко над палубой. И один за другим, чудные и бесстрашные, едва обсохшие, встрепанные птенчики подпрыгнули, забили что было сил крыльями… и рывками, будто ветер баловался и подкидывал их на больших ладонях, полетели к матери. Садко засмотрелся на них, дивясь и улыбаясь.

А когда опустил глаза, увидал, как тонет гнездо алконоста. Быстро и неотвратимо, словно камней в него накидали.

– Ай-ай! – Радята кинулся было к багру, чтобы зацепить, удержать удачу, но запнулся, остановился, будто сам себя за шиворот поймал. Негодующе указал на Витослава: – Так вот почему чужеземцы пытались птичку нашу словить! Знали небось, что если птенцов дождаться, добычу потеряешь. А ты, Витослав, что ж нам не сказал, а?

Чародей, задрав подбородок, завороженно наблюдал за кружащими над кораблем алконостами и ответил небрежно, даже не обернувшись:

– Смуту сеять не хотел.

– Завсегда чародею нашему птицы да звери милее людей, – покачал головой Радята. – А мы вот удачи лишились.

– Вот чего-чего, а удачи мы точно не лишились, – усмехнулся Садко. – Все бы ворчать тебе.

Но на обаянника взглянул задумчиво, оценивающе. Похоже, не доверял капитану Витослав, раз утаил знания о гнезде алконоста. А коли утаил одно, кто скажет, что еще хитрый чародей на уме держит? Чем еще со старшим не делится? И неужто обаянник думал, что жажда наживы верх в душе Садко возьмет? Что знай капитан о секрете гнезда алконоста, не защитил бы птицу? Даже обидно. Надо бы поговорить с чародеем по душам, объяснить, что к чему…