Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 98)

Коптящее пламя дрожало и билось на ветру, отбрасывая рыжий отсвет на белую рубаху и перевязанную холщовой тряпкой льняную голову чеботаря. От того, как выглядело сейчас лицо Онфима, Терёшку, успевшего угреться под Яромировым плащом, опять пробрал озноб. Это было лицо человека, которому терять уже нечего, – и он хоть к демону Чернояра в пасть готов прыгнуть.

Онфим нагнулся, воткнул факел в дерн. Подошел к дереву и трижды поклонился, а губы его три раза что-то прошептали.

Листва на осине тревожно зашелестела, всколыхнулись и закачались ветки. Старое дерево заскрипело, задрожало от вершины до самого комля[28], и у его корней столбом закрутился вставший вровень с кроной вихрь, подхватывая с земли и втягивая в себя сухие листья, куски коры и пучки жухлой травы. Когда вихревой столб опал, на том месте, где он только что бешено кружился, стояла еще одна фигура. В призрачно белеющих в темноте одеждах. Не то из опавших листьев соткалась, не то из раскрывшегося ствола осины вышла, не то прямо из-под земли.

На плечи чародея, статного и белобородого, падали седые волосы. Средних лет или пожилой – не разобрать. Облачен он был в долгополую белую хламиду и плащ, в руке сжимал длинный резной посох.

Отшатнувшийся было от дерева Онфим еще раз низко поклонился – теперь уже незнакомцу. Тот, шагнув вперед, что-то негромко сказал, похоже, приветливо и ободряюще, потому что в ответ слова у чеботаря хлынули потоком. Он говорил тоже тихо, но горячо, прижимая руку к груди, а потом рухнул перед чародеем на колени.

Терёшка сморгнул и потер глаза. Со зрением у него творилось что-то странное. Чем пристальнее парень всматривался в белую фигуру, тем сильнее она расплывалась. Очертания ее искажались, размазывались и корежились, словно из-под них пыталось проступить какое-то темное, шевелящееся пятно, напоминающее очертаниями человека. Такого с Терёшкой не случалось еще ни разу в жизни. Он аж испугался.

– Терёшка… – тоже испуганно шепнула Миленка в ухо другу, тронув его за плечо. – Гляди… Нож твой…

Мальчишка перевел взгляд на рукоять отцовского ножа у пояса – и чудом не ойкнул. Камень в рукояти наливался светом. Не васильковым, как было во время боя с вештицей и схватки с болотниками. Внутри самоцвета полыхало темное, иссиня-багровое пламя. Парень схватился за рукоять, украшенную китежской рогатой лунницей, и ощутил, как она знакомо теплеет.

– Ах твою ж… – выдохнул рядом Молчан.

Лицо богатыря побледнело – и он закусил губу точно от боли. По его лбу и вискам ползли крупные капли пота.

– Данилыч, что с тобой? – вскинулся Баламут.

– Почуял гад все-таки… что-то… С Онфимом говорит… а сам волшбой кусты прощупывает… силу из меня тянет… – прохрипел Молчан. – Как клещами раскаленными… Боюсь… защитный круг не удержать…

Чародей тем временем наклонился к чеботарю, помогая ему подняться с колен. Что-то опять тихо произнес, и вот тут-то на лице Онфима впервые отразился самый настоящий ужас. Даже ночная темнота, которую с трудом рассеивал отблеск догорающего факела, не смогла скрыть, как оно исказилось. Но отец Дубравки пересилил себя. Кивнул чародею и потянул руку к вороту рубахи.

– Дядька Онфим, стой! – отчаянно крикнул Терёшка. – Не смей! Не волшебник это, нечисть!

Глаза у него слезились от острой рези, но с них наконец-то как будто сорвало пелену. От того, что он увидел, когда рассеялась эта пелена, Терёшка аж задохнулся.

Следом это увидели все остальные. Черта защитного круга, которую обвел вокруг их засидки Молчан, вспыхнула кроваво-алым огнем и рассыпалась искрами: сил, чтобы и дальше противиться чужой волшбе, у Даниловича не хватило. А тот, кто творил эту волшбу, услышал крик Терёшки – и понял, что прятаться под мороком больше ни к чему. Сорвал с себя поддельную личину и предстал перед людьми в своем истинном виде.

– Мамочки… – ахнула Миленка.

– Чтоб я сдох… – пробормотал Баламут.

Слова, которые у Вышеславича вырвались потом, при девицах не произносят. Но ему было не до того, чтобы следить за языком.

Терёшка ох как хорошо его сейчас понимал.

– А мне-то всё думалось: откуда еще людским духом несет? – просипело, оборачиваясь к русичам, существо, в четырехпалую когтистую лапу которого Онфим уже был готов вложить свой знак защиты души. – Выходите. Побес-беседуем.

– Яромир, за меч покуда не хватайся… и горячку не пори, – с трудом, но торопливо предостерег Молчан, когда они с треском выбирались из зарослей. – Там Онфим. А эти… они не только колдовать умеют. Они – и бойцы опытные…

Человеческий облик с существа, о котором в Дакшине ходило столько баек, сполз бесследно. С лоснящейся темнокожей хари на людей смотрели большие, светящиеся красным раскосые глаза без радужек. Широкий рот насмешливо щерился. Между узких губ поблескивал частокол мелких заостренных зубов, похожих на щучьи. На лысой голове, ближе ко лбу, торчали два острых рога, а мочки остроконечных, очень длинных ушей оттягивали тяжелые золотые серьги.

Белоснежные одежды тоже исчезли. Теперь на существе красовались широкие черные штаны, подпоясанные красным кушаком, и надетая на голое тело багряно-черная безрукавка, обшитая золотой тесьмой. На покрытой причудливыми шрамами безволосой груди покачивался на толстой цепи оправленный в золото амулет. С черным ромбовидным камнем посередине, внутри которого мерцали кровавые искры.

Опиралось существо вовсе не на чародейский посох. На длинное древко батаса[29] с кривым ножевидным наконечником из вороненой стали и с крюком у обуха.

– Чародей в белом… – гадливо процедил сквозь зубы Молчан. Его пошатывало, а лицо резко осунулось. – С рогами на башке, а из штанин копыта торчат… Ужель и сейчас не видишь, Онфим? Это ж чермак. Худ поганый, ловец людских душ.

Терёшка, вставший рядом с Молчаном и Яромиром, бросил взгляд на ноги красноглазого страхолюда – и вздрогнул. Парень не сразу заметил: заканчивались они не стопами, а копытами. Широкими, похожими на коровьи.

– До чего же я в вас, люди, оборачиваться не люблю, – капризно протянул чермак. Голос у него был громкий и свистяще-хриплый, а в горле то и дело что-то взбулькивало. – Противно, муторно, как морок ни наводи – а все равно что-нибудь изменить да забудешь… Хвала Тьме, хоть не часто это приходится делать. Только если вот такому, как он, являешься. Бес-бесхитростной душе.

– Чтобы добычу не спугнуть? – сплюнул под ноги Яромир.

– Молчи, – отрывисто бросил Баламуту Данилович. – Не сквернись. Нельзя с Чернобоговыми тварями разговоры вести.

– Спесивый какой, – ухмыльнулся худ. – А где ваш Белобог был, когда на этого бедолагу нес-несчастье за несчастьем валилось? Я ему выгодную сделку предлагаю, честь по чести. У него – товар, я – купец. И за его товар щедро заплачу. Как он просил. Зол-золотом.

Чермак небрежно щелкнул когтистыми пальцами.

Вспышка багряного пламени, которым полыхнул амулет на его груди, заставила людей вскинуть руки к лицам. Откуда у ног ловца душ взялся увесистый, окованный бронзой черный сундучок, Терёшка, заслоняясь локтем от больно ударившей по глазам вспышки, разглядеть так и не успел.

Чермак прислонил батас к стволу осины. Неторопливо нагнулся и откинул крышку сундучка. Тускло блеснули золотые монеты, нитки жемчуга – и засверкавшие розовым, синим и зеленым драгоценные камни. Заполнен ими ларец был доверху.

– Не бойся, Онфим, – прищелкнул языком худ. – Ни в катышки навозные, ни в листья сухие это золото не превратится. Слухи не лгут: у меня всё по-честному, без обмана. Снимешь с себя добровольно знак защиты души, поставишь кровью подпись под нашим договором – оно твое. Хватит и дом отстроить такой, что Бермята от зависти удавится, и ребятишек на ноги пос-поставить, и дочкам приданое справить, как у боярышень, и жизнь дожить припеваючи… Никому не кланяясь – и ни у кого помощи не прося. Нас-настанет тебе срок уйти на Ту-Сторону – тогда сочтемся. А сам ты, знай, здесь из нищеты никогда не выберешься. Или тебе детей своих не жалко?

Чеботарь, которого поддерживала под руку Миленка, судорожно сглотнул и облизал пересохшие губы. Его лицо было белым, как известка.

– Онфим, не смей! – повысил голос Молчан. – Желание твое – да, он выполнит. Но душу свою бессмертную ты погубишь. Она для Чернобога поживой станет…

– Не слушай эти глупости, – хмыкнул чермак. – Подумаешь, ценность – благое пос-посмертие! Человек один раз живет. И от жизни ему всё надо взять, пока он по земле ходит… Вот вы, четверо – у вас разве заветных желаний нет? Я их тоже могу ис-исполнить. Любые.

Его светящиеся глаза обвели русичей, задержавшись на каждом. Под этим немигающим, пристальным нечеловеческим взглядом, иглой впившимся в душу, Терёшка ощутил себя голым, даже хуже, чем голым – вывернутым наизнанку. И почувствовал, как его бросило сперва в жар, а потом – в холод.

– Ты, воин, разве не хотел никогда стать нас-настоящим чародеем? Знающим да умелым? – чермак повернулся к Молчану. – Кое-что ты можешь, но это – так, крохи. А Тьма тебе даст такую силу – будешь людскими судьбами повелевать, над жизнью и смертью человеческой власть получишь… Или ты, черноволосый. Вижу: тебе о славе ратной мечтается. Ус-уступишь мне душу – о твоих подвигах богатырских песни сложат, по всем землям понесут… А ты, девочка? Неужто не хочешь, чтобы дар твой целительский зас-засверкал да огранку получил дос-достойную, как яхонт дорогой? Научишься без-безнадежных на ноги ставить, сотни обреченных спасешь… «Душу свою за других положить» – есть ведь у вас, людей, такая поговорка?