Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 59)

Аленин взгляд китежанин спиной чувствовал долго, но не обернулся, думал о Ежовиче. То, что люди порой дурить начинают, не новость, только зачем было себя перед всей деревней позорить, сватов от добрых людей не пускать? Боялся, что дочка, отца не послушав, рушники подаст, ну так запер бы в подклет, сказал, что болеет, налил бы по чарке да и выпроводил с почетом. Глупо… Разве что скрывал Ежович что-то или кого-то. Золото вот приплел, с чего – тоже неясно. Стоян говорит, Огнегор за дорогу в Лукоморье монет не пожалеет, а прознатчикам есть, спать где-то надо. Летел же к кому-то мурин…

С загадочным Лукьяном следовало познакомиться. Воевода старого знакомца проведать не откажется, а если тот опять не отворит ворот? Что ж, будет повод навестить Ежовичеву усадьбу уже без приглашения.

Решив, что делать, Алеша собрался всласть повеселиться, но судьба выкинула очередное коленце. Сквозь причитающий о расплетшей косы подруженьке девичий хор прорвался низкий мужской рык. Портить свадьбу кроме отца невесты было некому, и китежанин для скорости сиганул через ближайший забор.

Добраться до места было делом пары минут, но богатырь опоздал, буяна уже скрутили. Осанистый, еще не старый бородач, рвался из рук чернявого парня с достойными молотобойца плечами, а рядом возвышался насупленный Кит.

– Подержи-ка его, – с ходу велел он, – не дело, когда зять тестю руки крутит, а отпускать рановато.

– Лады, – перенять у жениха добычу оказалось проще простого, чернявый явно знал и как схватить, и как выпустить. – Случилось что?

– Ну ты и спросил, – хохотнул воевода. – Не серчай, потом расскажу. А ты, Лукьян, кончай жилы Устинье мотать. Не захотел по-хорошему, а оно все одно по-хорошему будет, только без тебя! Нет на Руси того закону, чтобы девок с сужеными разлучать. Дочка тебе не курица, захотел, к петуху пустил, захотел, сварил, да и опоздал ты. Не твоя уже Журавка, а мужнина, и я тому свидетель. Ну как, уймешься или запереть? Где у тебя погреб, я не забыл, посидишь, охолонешь, а завтра, как проспимся, выпустим.

– Нет! – Для убедительности Ежович мотнул головой, словно боднул кого невидимого. – Думал, друг ты мне… Думал, поймешь, ну да худ с вами со всеми! Только не видать Журавке от меня ни перышка, хочет жить голодранкой, пусть ее.

– Это у Гордея-то голодранкой? – не поверил своим ушам Кит. – Точно белены объелся…

– Моя белена не твое дело, – огрызнулся Лукьян. – Скажи своему парубку, чтоб пустил, не трону. Но ноги твоей в моем доме больше не будет!

– Нужно больно, – воевода наклонился, вглядываясь в злое раскрасневшееся лицо. – Ты, главное, сиди смирно, праздник людям не порть! А услышу, что Устинью с младшенькими изводишь, в поруб кину. Понял ли?

Лукьян так понял, что аж зубы скрипнули, а вот Алеша не понимал уже ничего. На одержимого Ежович не походил, на колдуна тем более, но с чего-то домовитый хозяин, сговоривший дочку за сына старого друга, человека явно не бедного, одурел, причем нелепо. Взял Огнегорово золото и решил, что зажиточный харчевник для него теперь беден? Но подсылы улыбчивы да сладкоречивы, по крайней мере пока дело не сладят, а дорогу в Лукоморье колдун все еще не нашел. Сыскал клад разбойника Фомки? Алена права, такого шила в мешке не утаишь. Кто-нибудь бы да заметил, что Ежович несколько дней пропадал, а потом сам не свой вернулся. И почему он к себе никого пускать не хочет? Стоило Киту пригрозить буяну его же собственным погребом, как тот пошел на попятный. Скрывает что-то Лукьян, что-то нехорошее.

– Ладно, Алеша, – тоже о чем-то думавший Кит трепанул Охотника по плечу. – Ну его… Пошли к столу.

Запнувшийся было праздник выправился. Присмиревший отец невесты уселся рядом со своей уставшей хозяйкой, девушки с песнями и причитаниями вывели закутанную в белый с алым плат Журавку. Вечный, как сама плодоносная осень, обряд покатился своим чередом, но Алеша хоть и улыбался, и поддакивал, думал о злющем мужике и захлопнутых перед носом сватов воротах. «Ноги твоей в моем доме не будет…» Это он воеводе, с которым хлеб-соль водил и за которого, по словам Алены, чуть ли не дочку прочил. Нечисто тут дело, ой нечисто.

– Добрая, – окликнул Алеша ту самую румяную болтушку, что принялась выхвалять невесту вперед матери, – не подскажешь, где этот ваш Лукьян живет. Воевода мне его наказал после пира домой отвести да покараулить, а то мало ли?

Уже слегка хмельная и оттого еще более разговорчивая бабенка подсказала – да так, что Охотник узнал и сколь высок у Ежовичей забор, и как цепного кобеля кличут.

В сумерках усадьба казалась опрятной и спокойной, разве что Волчок забрехал, но его Алеша унял быстро. Охотники знают, как заставить собаку замолчать, а хорошие сторожевые чуют, если чужак замышляет недоброе. Алеша не замышлял.

Быстро обойдя кругом двора, китежанин подошел к хлеву и замер, почти слившись со стеной. Пес успокоился и, звякнув своей цепью, убрался в конуру, куры, как им и положено, уже спали. В хлеву блеяла дурная коза, светлели заботливо побеленные стволы яблонь и настырно несло свежим пометом – хозяева под зиму удобряли огород. Возиться с дерьмом в день дочерней свадьбы можно лишь с немалой злости, но злости у Лукьяна как раз хватало. Охотник поморщился, еще немного послушал и поклонился «куриной лапке» – пушистой сосновой ветке, по обычаю прилаженной к стене.

– Друг дорогой, хозяин дворовой, – негромко окликнул богатырь, вытаскивая плошку и наливая в нее лучшего Гордеева меда. – Выйди-покажись, медком сладким угостись, не чинись.

Обычно охочие до свадебных харчей доможилы чиниться и не думают, но здешний дворовой объявляться не торопился, только неподалеку словно бы вздохнуло. Охотник малость выждал, вслушиваясь в крепнущее козье блеянье. Котиться, что ли, собралась? Если так, хороший дворовой может медком и пожертвовать, то есть не пожертвовать, а отложить угощение на потом. Тогда придется соваться в избу и улещивать домового.

– Не хоронись, старшой над двором, – нараспев повторил Алеша, прикидывая, не перетащить ли угощение внутрь хлева. – Уважь Охотника китежанского. С добром на двор твой пришел да с делом важным и тайным.

Дворовые друг к дружке ревнивы, а к чужакам все больше злы да недоверчивы, но нужными словами их пронять можно, особенно когда к призыву подарочек прилагается. Управителям двора особо любы яркие ленточки и всякая блестящая мелочь, но от меда или киселя не откажется ни один нечистик, к тому же Алеша надеялся, что дворовому хотя бы любопытно станет, – и угадал. В углу за дверью сумерки сгустились во что-то вроде лохматого, сжавшегося в комок кота. Это было странно: домашний дух, если уж показывается чужакам, то во всей красе. Смотрите, дескать, каков я из себя силач да богач… впрочем, если поблизости засела какая-то погань, дворовой мог и поскучнеть.

– Сказывали мне в граде Китеже, – Охотник понизил голос, будто готовясь поделиться великой тайной, – прошло в вашу сторону что-то скверное. Проверить мне велено, а то и помочь…

– Правду говоришь аль лукавишь? – недоверчиво прокашляло из угла. – Помочь велено? А сдюжишь?

– Сдюжу! – твердо пообещал Алеша. – Охотник я китежский или кто?

– Охотники разные бывают, – сгусток тьмы издал звук, больше всего напоминающий шмыганье носом. – Брехуны да бахвалы и у ваших тоже встречаются.

– Не без того, но я и впрямь помочь хочу. – Богатырь рискнул шагнуть к собеседнику, и тот не исчез. – Что стряслось у вас? Поведай, друже, а то, сам понимаешь, не зная броду, соваться в воду нельзя.

Темный сгусток блеснул парой ярко-зеленых глазок и уставился на гостя. В Охотниках дворовой вряд ли много понимал, но осмотром, видать, остался доволен. Еще разок шмыгнув, видимо, все же носом, он отлепился от стены и двинулся к чужаку. Сперва показалось, что неспешно, с чувством собственного достоинства, но, вглядевшись, Алеша понял: бедолага с трудом волочит ноги.

То, что это в самом деле дворовой, подтверждали и козлиные вытянутые зрачки, и то, что всей одежки на нем были порты да пояс с шитым золотом кошелем. Эдакое богатство означало, что дом у Ежовичей – полная чаша, а у справных хозяев доможилам пристали бодрость и деловитость. Разлад в избе на домашних духов, конечно, влияет не лучшим образом, они с того дуреют, могут и вовсе умом тронуться, но для этого нужно время. Да и не злобствует здешний дворовой, не каверзничает, а хромает и кашляет.

– Так что стряслось-то? – повторил Алеша, косясь на луну, чтоб прикинуть время. Воевода с Гордеем обещали Лукьяна не отпускать, но как бы кого из домочадцев не принесло.

– Кабы мы сами знали! – доможил утер ладонью слезящиеся глазки. – О прошлом годе под зиму хозяйка за околицу пошла да с курчонком вернулась.

– Рябым? – подался вперед китежанин. – А мышь странная следом не прибегала, не видел?

– Не, не видал. Про мыша Пушка, котяру нашего, спросить бы, только сбежал он, шкура драная. А кура не рябая была, а черная да писклявая. Я-то к птице касательства не имею, дурные больно – ни мозгов, ни понятия. Нет, про лису, если примечу поблизости, Волчику, дружочку моему, скажу, а так мое дело сторона!

– Где эта пискля? В курятнике?

– То-то и дело, что нет. Хозяйка поначалу в курятник запустила, только хозяин в тот же вечер зачем-то в избу забрал. С тех пор и пошло у нас все наперекосяк. – Косматая, покрытая длинной пепельной шерстью лапка ухватила плошку. И то верно, беду не заешь, но запить можно.