Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 58)

Мальчишки знают всё. Они полезут туда, куда не полезет взрослый, и заметят то, что людям солидным замечать зазорно. И еще они, перебивая друг друга, вывалят свои знания гостю с настоящим мечом, который их катает на богатырском коне. Объявись в окрестностях Тригорья нечто примечательное, Алеша бы об этом уже услышал, но в округе было тихо. Разве что ближе к горам страшный разбойник по имени Фомка схоронил в пещерах свое золото, но лиходей давным-давно сгинул, только имя Фомкиным горкам и подарил. В этих самых горках имелось несколько дурных мест, в том смысле дурных, что завалить камнями могло, особенно в дождь. Лет десять назад аж двоих засыпало, нет, не из Светлых Ручьев, чужих. Дурни надумали клад разбойничий поискать и сгинули, только сапог остался, из каменной кучи торчал. Выкапывать покойников местные не стали: самих накрыть могло, уж больно осыпь там нехорошая, а больше ничего такого и не было. Ты уж прости, богатырь-Охотник, скучно у нас. Хоть бы змей какой-никакой объявился. Ух ему бы на заставе и показали бы!

– Чушь не мелите, – осадил разошедшихся храбрецов китежанин, успевший повидать, как «объявляются» змеи. – Ратникам тригорским и так есть кого рубить.

Про драку на подходе к пресловутым Фомкиным горкам в Светлом Ручье еще не слыхали. Алеша на мгновение задумался, но решил рассказать, слегка по ходу дела приврав. Они-то со Стояном дождутся княжьей подмоги и подадутся в Лукоморье, а Несмеяна останется. И лучше, если в округе будут знать, что преемница Кита способна одним махом снести голову хоть белоглазой чуди, хоть волколаку.

– Только, – заговорщицки понизил голос богатырь, – я вам ничего такого не говорил.

«Зря врешь, – слушавший вместе с ребятней Буланко недовольно мотнул гривой. – Она не смогла. Ты смог, я смог. Зачем наше даришь?»

– Сможет еще, – шепнул в конское ухо Охотник. – И вообще, раз добыча моя, что хочу, то с ней и делаю. Хочу, вот девице дарю.

«Зверь мой был».

– А ты мой, – засмеялся богатырь. – И не фыркай!

«Зря врешь, не в коня корм».

– Ну, то тебе виднее, – усмехнулся Алеша. Оставлять Буланыша на всю ночь с досадой не хотелось, и китежанин подмигнул мальчишкам: – А что, братцы, найдутся у вас для коня моего еще леденцы да пряники? Ради праздничка.

Нашлись и леденцы, и пряники, и сладкие осенние яблоки. Мало того, их нашлось столько, что класть оказалось некуда, и на поиски подходящей сумы наперегонки бросились двое мальцов. Вернувшийся первым приволок обычный полотняный мешочек с продернутыми сквозь него веревочками. У второго был шитый бисером роскошный, впору жениху, кисет. А еще у него была красавица-сестра, что, опустив глаза, этот самый кисет Охотнику и вручила вместе с просьбой защищать немощных стариков и малых детушек.

«Первый бери, – вмешался не сводивший глаз с горки сластей Буланыш. – Он больше».

Алеша взял оба.

Хороший Охотник раз пройденным путем и через год с закрытыми глазами пройдет. От околицы до поляны меж давшим деревне имя ручьем и яблоневым садом, где расставили столы, Алеша добрался бы без провожатых и все ж попросил девицу показать дорогу. Странно было бы не попросить после такого подарка, да и сама девица китежанину приглянулась. В былые деньки он бы перед ней уже вовсю хвост распушал, а тут почуялось вдруг нечто странное, а странное за спиной лучше не оставлять.

Для начала выяснилось, что оказавшуюся сероглазой красавицу звать Аленой, а ее братишку словно в насмешку Ваней. Мало того – эта Алена еще и не улыбнулась ни разу, спасибо хоть дышала, как человек. Шла рядом, переставляла ноги, поправляла пестрые бусы, даже на вопросы отвечала, только китежанину казалось, не здесь она. В Светлых Ручьях лето еще вовсю целовалось с осенью, а в девичьих глазах безнадежно серебрилась зима.

– Улыбнулась бы ты, – не выдержал богатырь, – а то впору подумать, что тебе змея сердце выела.

– Змея? – Алена остановилась, словно на незримый забор налетела, иней в глазах сменился готовым пролиться дождем. – Может, и змея… Не бойся, Охотник, не трону я их, не умею и уметь не хочу. Кто ж виноват, что так сложилось…

– Постой, – растерялся китежанин, хотя сероглазка и так стояла. – Кого трогать? Чего ты уметь не хочешь?

– Того, что… ведьмы умеют. Тех, кто люб, привораживать, а на разлучниц сглаз наводить.

– Так-так, – невольные мысли о сердечных забавах тут же улетучились, Алеша взял спутницу под локоток, вынуждая свернуть в заросший доцветавшими мальвами проулок. – Пойдем-ка, душа моя, в обход. Уж больно мне любопытно про ведьм слушать.

– А я про них знать, и то не хочу! Хорошо, что нет их здесь…

– Точно нет? С чего-то ты про сглаз заговорила.

– Я… Прости, Охотник. И прощай.

– Ну уж нет. – Богатырь прижал девичий локоток посильнее. Не больно, но не вырваться. – Не отпущу, пока не скажешь, с чего ты про ведьм разговор завела, да и сама… ровно неживая.

– А с чего я в избе сижу, а не слезы по подруженьке милой лью? С чего кисет отдала Ванюшке… подарок выстраданный… Вышивала-вышивала… Душу вкладывала, осени ждала…

Так бывает, от своих таишь, а чужому выложишь. Слез Алена пролила, захлебнуться впору. Только не по милой подруженьке Журавушке, а по себе и своей любви, горькой, долгой да безответной. Оказалось, что любит Аленка Кузьму, который сегодня на Журавушке и женится.

– Ты не думай, – всхлипнула девушка, утирая глаза, – не бросал меня Кузьма… Это я по нему сохну, он-то на меня ни разочка не взглянул даже. Все на Журавку свою, а она – на него. Вместе ж росли, семьями дружили. До зимы дядька Гордей с дядькой Лукьяном, отцом Журавкиным, почитай, братьями были.

– И что зимой стряслось? – спросил китежанин, облегчая рассказ. – Поссорились?

– Только с чего, не понять, – словно бы пожаловалась спутница. – Дядьку Лукьяна ровно одурманил кто. Нет, он и раньше прижимистый был, в урожайный год гнилого яблочка не выкинет, так то с испуга давнишнего. Он малым совсем был, когда у них, у Ежовичей то есть, изба со всем добром сгорела. В чем на улицу выскочили, с тем и остались. Корчмарь… отец дядьки Гордея погорельцев приютил, пока еще отстроились, добро нажили. Сейчас-то у них усадьба как бы не лучшая на деревне, но дядька Лукьян все равно каждую нитку считает, и к нему, такому, привыкли… Не любили, как Гордея или там воеводу твоего, но уважали.

– Бывает. И что же Лукьян Ежович натворил?

– Запретил Журавке за Кузьму идти, ни с того ни с сего. Говорит, жениха получше сыщу. На золоте пить-есть будете… Все, даже тетка Устинья, подумали, шутит он так. Не по-доброму, конечно, но он и прежде гадости понарошку говорил, мало ли? Да только он всерьез. Журавка ему, что люб ей Кузьма, только дядька Лукьян…

– Уперся, – подсказал Алеша. – А не могло быть, что его и впрямь одурманили?

– Кто? – Слегка успокоившаяся девушка вновь всхлипнула. – Зимой дело было, чужих никого, а у нас всегда все… по-доброму.

– Да, у вас все по-доброму, вижу. Дальше-то что?

Дальше взбрыкнувший Ежович запер посмевшую ему перечить дочку в избе и вдребезги разругался с, как тогда думалось, несостоявшейся родней. В селе подивились, поахали да и занялись своими делами, а бедолага Алена, понадеявшись на чудо, принялась расшивать кисет. Ясное дело, чтоб насыпать орехов да поднести на вечерках своему ненаглядному.

– Ну не казался он несчастным, – будто оправдывалась бедняжка, – вот я и подумала… Отцы сосватали, отцы и передумали, жениться-то все равно надо, так я… не хуже других. Стерпится, слюбится, я бы его… для него… Слушай, пойду я! Я ведь больной сказалась, чтоб не видеть, как Кузьма Журавку в избу поведет. Пусть у них все хорошо будет.

– Пусть. Выходит, Лукьян снова передумал? Раз свадьбу таки играют.

– Какое там! – Девушка дернула свои бусы, но нитка оказалась хорошей, выдержала. – Тайком они все устроили. Тетка Устинья помогла, мать Журавкина. Нет, сперва хотели по-честному: сватов заслали, так дядька Лукьян их даже на двор не пустил, на улице говорили. Я сама слышала. Сваты всё как водится, дескать, у вас товар, у нас купец, а дядька Лукьян будто с цепи сорвался. Как закричит, что не для того дочек растил и не видать нищебродам его золота…

– Золота, значит? – ухватился за напрашивающееся объяснение Охотник. – А не мог он клад найти?

– На Фомкины горки он и впрямь хаживал, – припомнила Алена. – Только, если б добыл что, на селе бы прознали. Такое не скроешь. Мамка моя думает, он Журавку за воеводу твоего прочил, за Тита Титыча. Он-то к ним завсегда захаживал, гостинцы носил.

– Может, и так. – Денежки у воеводы водились, хоть и не такие, чтоб пить-есть на золоте. – Так прогнал, говоришь, Ежович сватов?

– Прогнал, – девушка в который раз утерла слезы.

Пора было ее отпускать, не ровен час увидит кто «болящую» под березкой с чужаком за руку. И не помочь ведь горемыке, не объяснить ничего, а объяснишь, того хуже. Многим проще в реку броситься, чем в безответной любви признаться.

– Спасибо тебе, Алена, за рассказ, – было дело, таскал он с собой для красных девиц платки да колечки, надо бы опять возить. – И впрямь иди, раз уж хвораешь. Спасибо тебе за кисет, память будет.

– Я не…

– Память о том, что малых да немощных защищать надо. А ведьмы из тебя и впрямь не выйдет, это я тебе как Охотник говорю. Злости в тебе нет и зависти, а без них к Тьме не сунешься.