Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 53)

– Получиться-то получилось, да как бы дальше хуже не было, – глухо отозвался Молчан. – Лес аж злобой исходит. Растревожил кто-то еще раньше нас здешнего хозяина. Ровно камень в омут кинул – и круги по воде пошли…

– Они это, не иначе, – коротко бросил в ответ Добрыня.

Больше с отрядом тропа никакого скоморошества не выкидывала, однако обрадовались русичи рано. Теперь отряд шел, хоть и правильно, зато прямиком в самое сердце пущи. Всё гуще и темнее становился лес, всё теснее смыкался вокруг. И всё острее делалось ощущение: кто-то очень могучий, очень древний и очень не желающий видеть в своем лесу никаких чужаков холодно и немигающе смотрит им в спины. Тысячью глаз. Из-за стволов, из гущи еловых ветвей, из-за пней и коряг, из-под корней, кустов черники, папоротников и моховых кочек. Это было куда страшнее, чем если бы выпустил он, этот «кто-то», против них целую стаю зубастой и голодной чащобной нечисти – хоть бы и давешних болотников.

Вскоре хозяин, похоже, начал терять терпение. Нахальство незваных гостей злило его всё больше.

– Берегитесь! – крикнул Добрыня, первым заметивший опасность.

Толстая старая ель, надрывно заскрипев, рухнула справа прямо на тропу. Заржал, вставая на дыбы, Бурушко, спасая Добрыню и себя от удара. Следом рухнула другая, вся в седых космах мха. Повалилась она на тропу уже слева. Василия еловый сук только чудом не выбил из седла, еще бы чуть – и либо его пропороло бы насквозь, либо Серка покалечило.

Чудеса были не в том, что на тропу обрушились деревья. Мало ли – одряхлевшие, источенные изнутри короедами, прогнили, переломились… но оказалось, что они и не переломились вовсе. Поскрипывая и колыхая колючими шуршащими лапами, лесные великанши, упавшие поперек тропы, начали медленно распрямляться. Тянуться и подниматься вверх, принимая прежний вид как ни в чем не бывало. У ахнувшей Милены промелькнула мысль: такого не бывает, это ей мерещится. Но дожидаться, пока ели окончательно распрямятся, никто не стал. Сойдя на обочину, быстро проскочили опасное место, и только через сотню шагов позволили себе с облегчением вздохнуть.

Хотя какое уж тут облегчение? Один раз спаслись, а что дальше будет? Кто знает, сколько здесь таких зачарованных деревьев-ловушек охраняет тропу от непрошеных гостей?..

Милена поежилась, оглядываясь по сторонам. Солнце уже наверняка давно зашло, и над лесом нависла ночь, но здесь, в непроглядной чаще, этого всё равно было толком не понять. А потом они окончательно утратили чувство времени.

Путь сквозь пущу казался бесконечным, а ощущение жути, накрывшее их с головой, с каждой верстой росло и росло. Чаща по обеим сторонам тропы колыхалась, зыбилась, как живая, тревожно шелестела, протягивала к ним руки-сучья. В ее глубине что-то ухало, трещало и подвывало, то приближаясь к тропе, то снова отдаляясь. Между стволами по-прежнему висел туман, и лучше в него было теперь не вглядываться. Сразу начинало мерещиться, что из него смотрят на тебя прямо в упор чьи-то лица. С расплывающимися, неясными чертами и бледно светящимися глазницами. Что-то шепчут, кривятся, ухмыляются, куда-то за собой манят и зовут.

Сколько они вот так пробирались, Миленка сказать бы не смогла. Ей чудилось: провалилась она не то в бредовый сон, не то в наведенный кем-то дурнотный морок и никак не может его с себя стряхнуть. Яромир, увидев, что девчонка спотыкается от усталости, без лишних слов посадил ее в седло Воронца. Напрасно внучка знахарки отнекивалась, объясняя богатырю, что даже держаться в седле толком не умеет.

– Не бойся, не свалишься, – заверил великоградец. – Конь не даст, ты ему понравилась.

Отблеск огня мелькнул впереди, слева между деревьями, когда Миленке наконец показалось: лес вокруг вроде бы редеет. Из чащи выбежала еще одна узкая тропка, петляющая среди елей, и наискосок пересекла тропу, по которой ехал отряд.

Бурушко шумно втянул ноздрями воздух. Сзади встревоженно фыркнул Кречет – соловый жеребец Молчана. Воронец тоже принюхался, вскинул голову, и Миленка ощутила, как по шее коня, под лоснящейся атласной шкурой, волной пробежала дрожь.

Сперва внучка знахарки подумала: опять морок. Но этот свет был красноватый, теплый, живой – и ничем не напоминал ни тусклое мерцание лесных гнилушек, ни холодное призрачное сияние болотных огоньков. А из чащобы потянуло совсем неожиданным здесь, в Черной пуще, запахом. Слабо, но отчетливо.

Запахом дыма. Его ни с чем другим не перепутаешь.

– Никак там костер, воевода? – Василий послал коленями всхрапнувшего Серка вперед, объезжая Миленку с Яромиром, и стремя в стремя поравнялся с побратимом.

– А у костра – люди, – Добрыня чуть натянул поводья, разворачивая своего громадного черногривого жеребца. Конь опять передернул ноздрями и топнул правым передним копытом.

– Лошадей Бурушко тоже учуял.

Воевода и Василий переглянулись в седлах. Лица у обоих вдруг стали напряженными, как перед боем.

– Думаешь – они? – прищурился Казимирович.

– Да кто ж знает… – Добрыня обернулся к спутникам и велел: – Не отставайте. Поглядим, что за отчаянные головы тут на ночлег устроились.

На огонь им, свернувшим с развилки влево, пришлось пробираться меж обомшелых еловых стволов недолго. Впереди громко заржала лошадь, явно почуяв дивоконей. А костер, как оказалось, те самые отчаянные головы развели прямо на тропинке.

Лесные хозяева страсть до чего не любят, когда человек, заночевавший в чащобе, обустраивает место для привала посреди тропы без их дозволения. Но путники, которых нежданно-негаданно нагнал в Черной пуще отряд Добрыни, видать, понадеялись: живой огонь их от ночных страхов оборонит.

У костра понуро стояли две лошади. Статные, породистые, но запыленные, потные и усталые. К мордам коней были подвязаны торбы с овсом.

Их хозяева сидели у огня на охапках лапника. Первым, завидев выезжающих к костру из темноты вооруженных всадников на огромных боевых конях, вскочил на ноги чернявый бородатый мужик. Крепко сбитый, лихого вида, в добротном дорожном кафтане и с серьгой в ухе. Холодно блеснула сабля. Вынутая из ножен, она лежала наготове у незнакомца на коленях, и чернявый тут же выставил ее вперед.

Спутницу бородача внучка знахарки сначала приняла за совсем молодого парня. Но когда та порывисто поднялась с груды еловых веток и шагнула в полосу света от костра, Миленка поняла: перед ней – женщина, хоть и в мужской одежде. Незнакомка была без шапки. Тяжелые иссиня-черные косы закручены венцом вокруг головы. Собой она была очень хороша, однако не девчонка уже, лет этак двадцати пяти. У многих деревенских баб в эти годы по пятеро-шестеро ребятишек за подол держатся.

Увидев этих двоих, Добрыня, всю дорогу задумчивый и хмурый, аж подался вперед в седле – и просветлел лицом. Словно человек, наконец-то нашедший пропажу, которую отыскать уже почти и не чаял.

Не по следу ли этих путников великоградцы и шли?

Воевода в очередной раз быстро переглянулся с тихо присвистнувшим Василием и решительно направил коня к незнакомцам.

– Здрава будь, государыня Мадина Милонеговна, – произнес он почтительно, но с достоинством.

Миленка тоненько ойкнула. У Терёшки, стоявшего рядом с Яромиром у стремени Воронца, рот сам собой так и приоткрылся.

Бородач с серьгой тоже шагнул вперед, прикрывая собой спутницу. Тонкие крутые брови женщины изумленно выгнулись.

– Ты кто таков? – резко, напрямик спросила Мадина. Голос у нее был звонкий и повелительный.

– Зовут меня Добрыней Никитичем. Я – гридин Великого Князя Владимира Красно Солнышко. И – посол ко двору супруга твоего, царя Гопона Первого, – назвался воевода. – Мужу твоему венценосному я обещал тебя отыскать – и вернуть в Бряхимов, во дворец.

Тихо после его слов у костра сделалось, так, что слышно было, как потрескивают в пламени сучья. Мадина прикусила губу. По ее тонкому усталому лицу плясали алые огненные отсветы.

– Тимофей, спрячь саблю, – велела наконец алырка заслонявшему ее от богатырей телохранителю. Вскинула голову. Усмехнулась, глядя прямо в глаза Добрыне, высившемуся над ней в седле, как башня: – Наслышана о тебе, Добрыня Никитич. Да ты сходи с коня. А то уж больно говорить с тобой, конным, неудобно: шея затекает.

Великоградец легко спрыгнул наземь и шагнул к царице. Рядом с его огромной фигурой, залитой светом костра, не только Мадина, для женщины – довольно высокая, смотрелась девочкой, но и плечистый статный Тимофей как-то сразу потерялся.

– Вот чего я никак не ждала – так это того, что муженек в погоню за мной пошлет одного из самых доблестных витязей Славии, – уголки губ Мадины приподняла дерзкая и горькая усмешка. – Чем он обещал расплатиться, Добрыня Никитич? Головами разбойников, которых на границе с Русью расплодил? Видно, сильно Владимир Великоградский озабочен тем, что сейчас на юге Золотой Цепи творится. Раз не абы кого он к нам послом отправил, а тебя. Так?

– Так, государыня, – кивнул Добрыня. – Правда, разбойничьих голов Гопон не обещал, да и не нужны они нам – сами татей отловим. Тут дело важнее: посулил мне твой супруг замириться с Баканским царством, если я тебя домой привезу в целости. Он решил, что тебя баканцы похитили – и в заложницах держат, ночей не спит, с лица почернел – так о тебе тревожится. Собирается на баканскую столицу войско двинуть. А сколько бед всей Золотой Цепи война между Алыром и Баканом может принести, ты сама должна хорошо понимать.