Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 42)

Добрыня на извинения Яромира лишь покачал головой. Ох, и подарочком отряд наградили… Баламут был единственным сыном родовитого великоградского боярина Вышеслава Светозаровича. Тот входил в число ближних советников Владимира, князю служил не за страх и корысть, а за совесть, однако норов и у него был далеко не мед. Сына боярин любил неистово и при этом как-то сумел не избаловать, зато дури парню в голову вбил с избытком. Самое пакостное, приучил на тех, кто ниже родом, поглядывать сверху вниз. После каждой Баламутовой выходки Добрыне хотелось собственноручно это чудо как следует ремнем поучить, но воевода чуял главное – гнили в душе у Яромира нет. А зазнайство, оно жизнью лечится, только как бы чересчур горькими лекарства не оказались.

Утром по въевшейся в кровь воинской и мастеровой привычке встали великоградцы рано. Умылись у колодца около конюшни. По-простому, не дожидаясь, пока слуги, приставленные к гостям Карпом, приволокут серебряные тазы с теплой водой, сдобренной розовым маслом, да тонкие льняные полотенца.

Завтрак посольству подали с царской поварни обильный, как и вчерашний ужин, но за едой воевода и его товарищи не засиделись и уже заканчивали, когда дверь в горницу распахнулась.

– Хлеб да соль, господа послы. Места за столом лишнего не найдется? – раздался с порога уже знакомый Добрыне, Василию и Ивану зычный голос.

Гопон стоял в дверях, едва не касаясь головой высокой притолоки. Одет он был куда проще, чем вчера: синие порты да льняная вышитая рубаха, подпоясанная голубым поясом с кистями. К потрепанным кожаным сапогам, вымазанным грязью, пристала солома, у пояса висит степняцкая плеть из сыромятной кожи. Видно, царь-богатырь тоже поднялся рано и успел заглянуть на конюшню. Накануне вечером Добрыне удалось вызвать на разговор по душам не только Гюряту, но и одного из царских конюхов, обихаживавших Бурушку. Парень много чего взахлеб порассказал воеводе – и о Гопоновом жеребце-дивоконе, и о том, что Гопон и его супруга, царица Мадина, оба страстные и отменные наездники. Заодно выяснилось, что коня государь проминает в дальней части дворцового сада, куда даже царским вельможам доступа нет.

Боковую калитку, туда ведущую, конюх Добрыне тоже показал. От конюшен к ней вела петляющая меж густых шиповниковых зарослей узкая дорожка. При царе Милонеге, обмолвился парень, этой калитки в садовой ограде еще не было, сделали ее по приказу Гопона, а запретную часть сада к тому же дополнительной стеной обнесли. Воевода на это только пожал плечами: что ж, у каждого правителя – свои причуды, и прогонять сон лихой скачкой не худшая, хотя… Хотя не похож алырский царь на выспавшегося, да и ложился ли он вообще почивать? Под запавшими глазами у Гопона залегли темные тени, лицо как-то резко осунулось, скулы заострились. Выглядел он сегодня пасмурным и невеселым, несмотря на то что по-прежнему держался с вызовом.

– Здрав будь, государь. – Добрыня постарался не подать виду, до чего его удивили появление Гопона и его облик. – Место, вестимо, найдется. Выбирай, где глянется.

– Что, Добрыня Никитич, не ждал такого с утра пораньше? – усмехнулся нежданный то ли гость, то ли хозяин. – Садись да не смотри на меня, как оборотень на серебро. Лучше выпьем, закусим и обсудим кое-чего с глазу на глаз. Ты ведь сам того вчера хотел.

Он опустился на скамью напротив Добрыни. Потянулся к кувшину с вином. Плеснул себе в кубок, единым духом выпил, утерся рукавом. Отломил поджаристую горбушку от кулебяки и принялся жевать, не сводя с воеводы жесткого светлого прищура. Добрыня едва заметно кивнул, и русичи, один за другим, потихоньку стали выбираться из-за стола и исчезать за дверью. Остался только Василий, не сводивший с жующего царя пристального и настороженного взгляда.

– Не стану спрашивать, как вам ночью спалось да угодили ли вам мои стряпухи. Пустых разговоров не люблю, а сейчас мне и вовсе не до них, – наконец промолвил Гопон. – Долго ли ты, господин посол, вчера своему витязю шею мылил за драку с моей стражей, мне тоже без разницы. Я о другом говорить пришел. Из-за чего я воевать собрался, ты знаешь?

– В Великоград дошли вести, что у Алыра с баканцами начались стычки на границе. В горах, на перевале у Кесеры, – осторожно ответил Добрыня. – А еще слыхали у нас, что Бакан перевал наглухо перекрыл и поставил там войска.

– В точку, – Гопон снова налил себе вина, но пить не стал, лишь чуть пригубил. – А через него идет главный тракт, который Алырское царство связывает с южными землями. Баканцы тот тракт перерезали; и вот уже четыре месяца ни нашим торговым обозам на юг, через горы, ходу нет, ни купцам с юга – в Бряхимов. Твой Владимир стерпел бы, если бы соседи такие убытки ему учинили и такую пощечину отвесили? Я – тоже не из терпеливых. Баканскому царю отписал, мол, если ты такой-сякой немазаный-сухой не уберешь войска с границы, я ее передвину. Верст этак на двадцать южнее. Чтобы башни твоего дворца с наших пограничных застав было видать!

В ответ можно было заметить, что Бакан не от хорошей жизни на такой шаг решился. Из Алыра через Кесерский перевал зачастили безнаказанно шастать разбойничьи шайки. Вырезают баканскую стражу, разоряют и жгут порубежные деревни, потрошат на тракте купцов, о которых так печется Гопон, а алырский царь не делает ровно ничего, чтобы дать окорот наглеющим день ото дня душегубам. Но пока русич лишь молча слушал, ожидая главного. Того, из-за чего Гопон не спал ночь и ради чего заявился.

– Думал я: вот припугну соседушек хорошенько, и до них дойдет, что задевать Алыр – себе дороже. – Царская щека вновь дернулась. – Зря, как вышло, думал! Теперь большой войны нам не миновать. Два дня назад баканцы жену мою похитили, Мадину.

Вот чего-чего, но такого Добрыня с Василием никак не ожидали услышать. Огорошил их Гопон знатно, точно обухом огрел по голове.

– Как – похитили? – нахмурился Добрыня.

– Об этом не все мои советники и воеводы покуда знают. Я в тайне держу, что царица пропала, но долго такое скрывать не выйдет, сам понимаешь, – Гопон произнес это тихо и с горечью, выталкивая из себя слова будто через силу. – Мы с ней, с Мадинкой то есть, весь последний год… ну, ладили плохо. Она у меня тоже горячая, нравная, в бабку по отцу пошла – княжну с Кавкасийских гор. Иной раз как начнем браниться – и припомнить-то стыдно, чего только друг другу не наговорим… Ну, и стала она всё чаще отпрашиваться к родне своей съездить погостить. Оттуда ее и выкрали.

– Что за родня?

– Двоюродный дядя ее по матери, боярин Славомир Пересветович, жена его да дети ихние, – Гопон запустил пятерню в свои растрепанные кудри и взъерошил их еще сильнее. – Он, Славомир, с покойным моим тестем очень был близок. Нрава крутого, спорит со мной часто, я его на дух не выношу, однако племянницу старый пень любит, как родную дочку, – из-за того с ним до сих пор и не разлаялся до конца… Усадьба Славомирова за городом стоит, там и лес близко, и охотничьи угодья богатые. Вздумалось Мадинке на охоту съездить, за перепелами. С троюродными братцем и сестрицей, такой же егозой, со своим телохранителем да с двумя дядькиными сокольниками. Вот и… съездила.

Это слово Гопон произнес с таким бессильным и злым отчаянием, что Добрыне захотелось самому долить ему вина в кубок.

– А почему, государь, ты решил, что царицу Мадину баканцы похитили?

– Кто ж еще так обнаглеть мог? – царь аж зубами скрежетнул. Боль в его глазах блеснула самая настоящая, неподдельная. – Славомир к похищению причастным быть не может. Враги мои из той же старой знати? У них кишка тонка на такое пойти. Да и письмецо бы они мне уже подкинули али своего человека прислали с весточкой: мол, жена твоя у нас в руках. Хотя не удивлюсь, если кто из них с баканцами стакнулся и в этом замешан. Разбойники какие выкрали, ради большого выкупа? Эти бы тоже дали знать, что царица у них. Или моим людям, или боярину Славомиру. А тут – тишина, ни слуху ни духу.

– Ну а те, кто был с государыней? Они-то живы? – подал голос Василий.

– Телохранитель ее тоже пропал, – угрюмо ответил Гопон. – Может статься, он с похитителями и спутался, навел их на Мадину… Хотя парень этот при ней давно, надежным человеком нам обоим казался. Далибор, троюродный братец ее, раненый лежит, до сих пор без памяти. Сокольники полегче отделались, один стрелу в плечо поймал, другого оглушили. Я их поврозь расспросил, оба твердят одно и то же: нападавших десятеро было. Все – конные, оружные, одеты неприметно, рожи тряпками замотаны. А сестрица Мадины, Надея, как лиходеев увидала, со страху чувств лишилась, дурища такая. Не помнит толком ничего, только дергается и носом хлюпает.

– Сами-то баканцы что говорят? – сдвинул брови Добрыня.

– Есть у меня чародей, еще деду с бабкой Мадининым служил. Я этому старому мухомору сразу же велел с баканцами через хрустальный шар переговорить и передать: не вернут мне жену, пусть пеняют на себя. – Царь-богатырь с силой провел рукой по лицу. – Отпираются супостаты от всего, да только голову прозакладываю: Бакан это всё провернул, больше некому! Подождут еще малость, пока я тут, во дворце, на стены бросаться начну, а потом объявят, что Мадина у них в заложницах. Мол, хочешь живой ее увидеть – пляши, ясный сокол, под нашу дудку. Отведи войска от границы, а то и вовсе корону с себя сними, а власть передай тому, на кого мы укажем, а мне… без Мадины жизнь не жизнь. Ты тоже человек женатый, если жену любишь, меня поймешь.