Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 106)

– Выйди, – велела дочь Милонега служанке. Лишь когда та скрылась за дверью, Мадина кивнула русичам: – Здрав будь, Добрыня Никитич – и ты тоже, Василий Казимирович. Признаюсь, гостей я с утра не ждала – да еще таких.

– Нам, государыня, с тобой побеседовать нужно. Не откладывая, – у Добрыни это прозвучало жестко, но церемониться с Мадиной он не собирался. Слишком многое было брошено на кон в игре, которую здесь, в Бряхимове, вели с послами князя Владимира. – Или ты нам начистоту рассказываешь, что за чудеса такие у вас во дворце творятся, или разговор у нас пойдет совсем по-другому. Не по-хорошему. Уже не с тобой, а с твоим мужем – да с тем добрым молодцем, который себя за него выдает. Кто он – никак двойник? Или того хлеще – колдун-оборотень в Гопоновой личине?

А ведь Мадина ждала этих вопросов, тут же понял великоградец. Держалась она отменно. Не ахнула. Не побледнела. Только густые ресницы вскинулись – и глаза под ними еще сильнее потемнели, став совсем черными.

– А может, он и вовсе худ с Лысой горы? Среди них, говорят, иные так умеют в человека перекинуться, что и не догадаешься, кто перед тобой, – продолжал дожимать царицу воевода. – Тогда понятно, отчего Алыр для всех соседей по Золотой Цепи в пугало превратился… Так какая из моих догадок верная, Мадина Милонеговна?

Нет, алырской царице надо было отдать должное – владела она собой великолепно. Еле слышно вздохнула и усмехнулась. Горько и невесело.

– Никакая, – тихо сказала Мадина. – Брат-близнец. Вы что, с ним никак уже повидаться успели?

– Он нас вместо твоего супруга в тронном зале сейчас принимал. Упырь с жальника – и тот с гостями ласковее беседует, – хмыкнул Василий. – Велел посольству нашему из дворца поскорее убираться, а Великому Князю передать: воевать с Баканом Алыр будет. Это что же выходит, государыня? Алырским царством на самом-то деле твой деверь правит, а муж – просто на троне красуется? И без совести да стыда нам врал, когда обещание давал с баканцами замириться?

– Не врал он! – Глаза у Мадины зажглись гневом, но тут же царица их снова опустила и прикусила губу. – История это – долгая да запутанная, не знаю даже, с чего ее вам и рассказывать-то начать…

– А ты с самого начала начни, Мадина Милонеговна, – спокойно сказал Добрыня. Ну, хоть на этом спасибо Белобогу: все тут, во дворце – в душевном здравии и в полном разуме, и он сам тоже с ума не сошел. – Коли не потаишь от нас ничего, и мы, глядишь, тебе помочь сможем. Муж-то твой, сдается мне, в беду попал – и попал оттого, что с братом из-за нас схлестнулся? Потому очи у тебя и наплаканы?

Глаза алырки вспыхнули. Она хотела что-то ответить, но не успела.

За дверью, из сеней, послышались голоса и грохот сапог. Слов было не разобрать, но один из этих голосов русичи узнали сразу. Мужской. Зычный, сердитый и молодой.

– Ой! Как знала, что ему донесут… – у Мадины это вырвалось совсем по-девчоночьи, но царица тут же снова взяла себя в руки. – Живо прячьтесь: нельзя, чтоб мой деверь вас здесь увидел!

Мадина метнулась к стене напротив окна. Быстро нажала на хвост украшающего ее резного павлина, клюющего яблоко. Раздался легкий скрип – и Добрыня даже не удивился тому, что часть стены отъехала в сторону, открывая темный проем. Во дворце Гопона Первого он больше не удивлялся уже ничему.

– Туда, – велела богатырям Мадина. – Молчите, слушайте и смотрите. Там «глазок» есть.

Добрыня и Василий подчинились без разговоров, и потайная дверь затворилась за побратимами с тем же едва слышным скрипом.

Тайная комнатка за стеной, пропахшая пылью, оказалась совсем небольшой, однако выпрямиться здесь можно было во весь рост даже богатырям. «Глазок», о котором говорила царица, воевода нашел сразу, сдвинув на двери деревянный щиток. Правда, располагался этот щиток на уровне глаз обычного человека – не богатыря. Смотреть в искусно спрятанную за ним в стенной резьбе щель приходилось согнувшись, зато сквозь нее было видно почти всю горницу.

Воевода не мог не восхититься Мадиной: головы царица не потеряла. Торопливо сняла с подоконника малахитовый ларчик с украшениями, раскрыла и вынула оттуда длинные золотые серьги с гранатами, в цвет платью. Схватила лежавшее на столе ручное зеркальце, опустилась на скамью у печи и принялась примерять украшения.

Тяжелые сапоги грохотали уже у самой двери. Царица быстро повернулась к потайной двери в стене, приложила палец к губам и вновь уставилась на свое отражение.

Дверь распахнулась настежь, и занавесь у входа взметнулась, отброшенная в сторону. Лицо у Мадининого деверя, вошедшего в горницу, было недовольное и мрачное.

– Без пригляда, вижу, тебя одну оставлять нельзя, – раздраженно и зло бросил брат. – А Гюряту я за самовольство еще взгрею. Где Владимировы послы? Зачем приходили?

– Ушли. – Мадина и не подумала подняться. – Из моих покоев выход – не один, сам знаешь.

– Точно ушли?

– Хочешь – обыщи тут всё, мешать не стану, – брови дочери Милонега сошлись от гнева над переносицей. – Сундуки не забудь еще проверить да дымоходы. А приходил Добрыня Никитич со мной перед отъездом попрощаться. Ты ведь сам ему да его людям завтра из дворца убираться приказал… Или что – за братнину честь забеспокоился, рожа бесстыжая? Не бойся, не уроню.

Лгала царица так убедительно, что не поверить ей было трудно. А мороз в голосе Мадины голову гостю, похоже, охладил.

– Эка ты, невестка, раскипятилась, – насмешливо, но уже мягче протянул он. – Ладно уж, прости. Что у тебя там за тайны с русичами, от чего они тебя спасали да в каком ты перед ними долгу – то дело твое и Прова. А с ним ничего не станется, не тревожься. Он – в надежном месте. Посидит там, остынет – да подумает на досуге, хорошо ли клятвы нарушать, которые давал старшему брату.

Пров… Вот, значит, как на самом деле зовут Мадининого мужа, подумал Добрыня. И вот в какие игрушки он… они играют.

Тайну свою парни берегли пуще глаза. В Великограде ни о каком брате царя Гопона даже не слышали. Никому и в голову не приходило, что Гопон Первый Сильномогучий – это не один человек, а двое богатырей-близнецов. С добрым согласьем между которыми, как видно, сейчас из рук вон плохо.

– Старший нашелся, подумаешь, – фыркнула Мадина, не прекращая разглядывать серьги. – Всей радости, Николай, что ты родился, когда первые петухи у вас на подворье пропели, а Пров – когда вторые. Было бы чем бахвалиться. Вы оба мне сто раз и про это рассказывали, и про село ваше родное… Надоели своими байками хуже горькой редьки. И надо же было кому-то названьице такое придумать – Большие Вилы…

– А про то, что я мужа твоего спас да тебе живым-здоровым вернул, ты уже забыла, невестушка? – хохотнул брат-близнец алырского царя. – Когда его лиса-чародейка околдовала и в камень обратила? Не я бы – так и остался б на веки вечные окаменевшим, даром что трех змеев в капусту порубил… Он всегда такой был: мо́лодец, что орел, а ума, что у тетерева.

Мадина чуть передвинула зеркальце, с пристрастием изучая вторую серьгу. Отвечать она не собиралась, так что деверю, хочешь не хочешь, пришлось продолжать.

– Вы оба мне теперь по гроб жизни обязаны, – Николай топнул ногой, половицы под его сапогом надсадно заскрипели. – А где она, ваша благодарность? Нет, ты губки не надувай, ты скажи: как Пров посмел меня предать и за моей спиной с русичами сговориться?

– Точно сказать? Разозлишься, еще разобьешь что.

– Говори уж.

– Ну хорошо же. Пойми наконец, болван: ты же на гибельное дело брата толкнул, когда подбил его войну с Баканом начать! – Мадина вскочила со скамьи. – А всё этот Карп Горбатый, чтоб его… Ох, будь неладен тот час, когда вас, двух дураков, с ним судьба свела на кривой дорожке, а потом Пров его своим советником сделал! Слышала я, как он тебя еще весной уговаривал за ковшом меда: мол, дела в Алырском царстве из рук вон плохо идут, казна – пустая, наемному войску платить нечем, народ из деревень разбегается – и поправить те дела можно, только на баканцев походом сходив… А ты сидел, чучело хмельное, речи его ядовитые на ус мотал-мотал – вот глаза у тебя на баканские земли-то и разгорелись… Да еще и Прову потом в уши вы с Карпом эту же песню напели. Он их и развесил, что твои лопухи…

– Всё высказала, невестка? – Николай с шумом втянул воздух. – Тогда меня послушай. Братишка мой совсем молодецкую удаль растерял… Угрелся у твоего подола, про ратные подвиги забыл. Ничего дальше своего носа видеть не хотел, покуда я его за шиворот не встряхнул – и не решили мы Бакан против шерсти потрепать.

Он осклабился. Широко, с этаким злым весельем.

– А Карпа не трогай, Карп – мужик умный. Надежнее человека у братишки при дворе нет: будь иначе, мы бы и тайну нашу ему никогда бы не доверили. Карп дело говорит: победа над баканцами всем в Алыре рты заткнет, кто Гопоном Первым недоволен. И старому боярству, которое с Провом в разладе, и простому люду.

Николай по-хозяйски прошелся по горнице. В «глазок» теперь его было не видно, но голосина у Мадининого деверя оказался не тише, чем у братца. Каждое его слово Добрыня с Василием хорошо слышали.

– Потечет баканское золото в алырские сундуки – и все, кому нынче твой муж поперек горла стоит, сапоги ему целовать станут… А Пров, башка еловая, разнюнился – из любви к тебе едва задумку нашу не порушил. Не имел он права великоградским послам без моего ведома обещания раздавать! Мы с ним какой клятвенный уговор заключили? Что в мыслях всегда будем едины – и, покуда живы, всё будем на двоих делить. И бой, и славу, и заботы, и победы, и чашу вина, после боя распитую… Ну, вот кроме разве что тебя. Или не положил я между нами на ложе саблю, когда ты меня в первый раз увидела, за мужа приняла – да ночью в опочивальне мне на шею, как кошка, вешаться стала? А, невестушка?