Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 108)
Выглядели вернувшиеся не только усталыми, но и изрядно встрепанными, видать, по пути в столицу Алыра умудрились во что-то вляпаться. По уши. Кольца брони на левом плече у Молчана носили свежую длинную отметину от косого рубящего удара. У Баламута правая ладонь была перевязана тряпицей, а у Терёшки через щеку тянулась запекшаяся царапина. Тоже совсем свежая.
– Так. Выкладывайте, что стряслось, – немедленно потребовал Добрыня.
Краснобаем Даниловича не назвал бы никто. Но его скупой рассказ о встрече с чермаком великоградцы выслушали, боясь даже словом перебить, разве что Баламут кое-где вставлял пояснения. Терёшка с Миленой сидели рядышком на лавке, тихие и смущенные. Потому что откровенно недоверчивые взгляды, которые на этих двоих великоградцы бросали поначалу, вскоре сменились одобрительными и уважительными.
– Не Терёшка бы – ловца душ мы бы под личиной не распознали, – закончил Молчан. – И Милена нам знатно пособила.
– Ну, вот опять, – аж расстроился Иван Дубрович. – Как что дельное по дороге случается – так без меня… Ровно нарочно. Я живых худов еще отродясь не видывал.
– И благодари Белобога, Ваня, что не видывал, – нахмурился Богдан Меткий. – А у тебя, малый, дар, что и говорить, редкостный. В Китеже наставники, об заклад бьюсь, из-за тебя передерутся, если решишь в учениках остаться.
Терёшка опустил голову еще ниже и зарделся.
– Э, разве в войске у Великого Князя служить – хуже, чем в Охотниках? – засмеялся Василий, взъерошив приятелю Миленки и без того растрепанные вихры. – Не одной же Цитадели все сливки доставаться должны. А мы этот рыжий гриб-подосиновик в Моховом лесу первые нашли!
Воеводе тоже было что порассказать товарищам. Окончательно онемевшим от того, что выложил им Никитич. Отправиться ночью в запретный царский сад вызвались все, но взять с собой Добрыня решил только Василия, а приказы воеводы в отряде не обсуждались.
Остаток дня и вечер тянулись медленно. Победители чермака отсыпались с дороги. Добрыня с Казимировичем укладывали седельные сумки, приводили в порядок оружие. Мадина не объяснила, куда они едут и когда вернутся во дворец – под утро или раньше, но из слов царицы воевода понял, что нужно быть готовыми ко всему.
– Останешься опять за старшего, – велел, собравшись, Добрыня Ивану Дубровичу. – Если, мало ли, не успеем к утру вместе с Провом назад возвратиться и явятся люди Николая вас из дворца выпроваживать, тяни время сколько сможешь. Из Бряхимова не уезжайте. Остановитесь на каком-нибудь постоялом дворе в предместье, у северных ворот – и дожидайтесь вестей от нас с Василием. Не думаю, что у Мадининого деверя наглости хватит великоградских послов попытаться в заложники взять, но, если все-таки хватит – пробивайтесь из города с боем. А самое главное, сбереги всех наших – и себя, Ваня.
Молодой богатырь медленно кивнул темно-русой головой: понял, мол. Только во взгляде читалось – и вы вернитесь невредимыми.
– Чудо-доспехи охраняйте как зеницу ока, – деловито добавил Добрыня. – Зря мы их с собой в Бряхимов тащили… Не для того железные мастера над этой броней столько трудились, чтоб дурень, лишь о себе мыслящий, на их работу лапу наложил.
В Дубровиче воевода не сомневался: тот не подведет и сделает всё как надо, самим бы не оплошать. Воевода уже надевал в горнице кольчугу, когда к нему подошел Терёшка. Выглядел парнишка – решительней и серьезней некуда. Губы сжаты, рыжие брови над темно-голубыми глазами нахмурены.
– Возьми меня с собой, Добрыня Никитич, – негромко сказал парень.
– Не возьму, – хмуро бросил богатырь, затягивая пояс. – Слушайся во всем моих витязей – и о Милене позаботься.
– За ней Баламут приглядит, а мое место с вами! – Глаза Терёшки упрямо сверкнули из-под огненной копны волос, упавших на лоб. – Вдруг вам нечисть встретится? Невидимая али в человеческой личине вроде того чермака… Как вы ее на чистую воду выведете?
Ладонь парнишки сжалась на рукояти подвешенного к поясу отцовского ножа, и Добрыне подумалось: а почему бы и нет? Иные в пятнадцать-то лет уже воинами в дружинах служили и такие подвиги совершали – по сей день о том в песнях поют…
Да и не мальчонка он уже, этот сын Охотника, спасший свою подружку от вештицы, справится – история с худом-искусителем еще раз тому порукой стала. Орисницы ему огня отпустили щедро, не душа – костер.
– Добро, – кивнул, решившись, воевода. Увидел, как просияло лицо Терёшки, и строго добавил: – Но от нас с Василием – ни на шаг. Понял? Беги собирайся.
Прощание было коротким.
– Поосторожней там, добрый молодец, – улыбнулась Миленка Терёшке.
От Добрыни не укрылась тревога, плеснувшаяся при этом в серых глазах юной знахарки. Хоть и старалась девчонка изо всех сил казаться веселой.
– Всё ладно будет, красна девица, – пообещал в ответ парень. Тоже с улыбкой – упрямой и бесшабашной.
Ни дать ни взять – брат, грубовато, но ласково успокаивающий сестренку. Да эти двое ребят из Мохового леса и держались друг с дружкой как брат и сестра. Между которыми и без шуточек не обходится, и без подначек, но друг за друга они во всем стоят горой.
Из посольских покоев вышли, ни от кого не таясь. Дворцовая стража уже успела привыкнуть, что послы не раз и не два на дню заглядывают на конюшню, проведать своих лошадей. Чернобронники Гюряты, игравшие у крыльца при свете факелов в кости, проводили взглядами троицу русичей, направившихся через двор в сторону царских конюшен, и вернулись к своему занятию.
У конюхов, как раз чистивших денники, Добрыня попросил про себя прощения. Пока Терёшка караулил у дверей, воевода с Василием умело, быстро и тихо оглушили парней, связали обоих, заткнули им рты и уложили в углу на солому. Заседлать и вывести из денников Бурушку, Серка и Гнедка побратимам тоже удалось незаметно.
– Со мной в седле поедешь, – шепнул Казимирович Терёшке.
Бурушко потерся мордой о плечо Добрыни. Темный, с искоркой, умный лошадиный глаз покосился на воеводу.
– Не знаю, – Добрыня погладил коня. Почесал за насторожившимися ушами, и Бурушко еще раз мягко толкнул хозяина лбом, с радостью откликаясь на ласку. – Но думаю, будет.
К скрытой в гуще кустов боковой калитке, ведущей в царский сад, они подошли, когда колокол на дворцовой башне звонко и раскатисто отбил полночь. Прошло всё гладко, никому на глаза русичи не попались. Да и то сказать: в такой поздний час наткнуться в этой части двора можно было разве что на кого-то из всё тех же конюхов. Либо на дворцового слугу, назначившего в зарослях у садовой ограды свидание девке-чернавке или посудомойке.
– Пришли? – От куста шиповника отделилась темная тень.
Мадина опять оделась по-мужски. Свободного покроя кафтан, порты, заправленные в высокие кожаные сапоги, плащ с отброшенным за спину капюшоном. Косы она уже знакомо убрала под шапку.
Терёшку алырская царица смерила удивленным взглядом: а тебя, мол, парнишка, это еще зачем богатыри-великоградцы с собой прихватили? Но ничего не сказала.
– Не хватится тебя деверь, государыня? – тихо спросил Добрыня.
– Не до меня ему, он с воеводами засел совещаться, – Мадина покачала головой. – Но времени у нас совсем мало, в обрез. Идемте.
Ключ Мадины в замке калитки повернулся легко и беззвучно. Выбитые на нем руны полыхнули серебряным огнем, и в лица Добрыне и его спутникам повеяло волной колючего холода.
Распахнулась калитка тоже без скрипа. Богатыри осторожно ввели в нее под уздцы лошадей. Сомкнулись железные створки за ними сами, и в спину воеводе вновь знобко ударило морозом.
– Куда теперь? – прошептал он Мадине.
Та огляделась, подумала и махнула рукой: за мной.
Эта часть сада была заглохшей и одичавшей до того, что и впрямь сильно напоминала кусочек леса. Ни деревьев здесь не подрезали, ни бурьяна не выпалывали уже давненько. Вымощенная каменными плитами дорожка, по которой повела богатырей и Терёшку царица, скоро утонула в траве. Высокой, но уже по-осеннему жухлой, полегшей. Над головами шелестели полуоблетевшие черные кроны, что-то шуршало в кустах и в обступивших дорожку колючих зарослях ежевики. Пахло прелыми листьями и тонким винным духом переспелых ягод боярышника и яблочной падалицы.
Чем дальше они пробирались сквозь заросли с конями в поводу, тем сад делался гуще и непролазнее. Видно, это и было когда-то сердце той самой дубовой рощи, почти вырубленной, когда строился дворец-крепость. По обомшелым, в обхват, древесным стволам вились плющ и дикий хмель, которому дай только волю – и он всё вокруг заполонит. Небо над головами, вышитое белым звездным бисером, почти совсем скрыли переплетенные ветви. Но, судя по проложенной сквозь кустарник извилистой тропинке, на которую, ведя под уздцы Гнедка, свернула Мадина, здесь все-таки ходили – и, похоже, ходили часто.
Всегда – одной и той же дорогой.
Наконец кусты расступились, и впереди, в темноте, что-то зачернело. Точно еще одни ворота, оказавшиеся на поверку парой огромных вековых дубов, росших по обе стороны тропы. На высоте примерно в три человеческих роста деревья-великаны сплетались кронами. Под эти кроны и ныряла тропинка.
Гнедко заартачился, прижав уши и задрав голову. Мадина с трудом справилась с ним, заплясавшим на месте. Серко фыркнул и тревожно заржал. Бурушко стукнул копытом и мотнул гривой.