Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 103)

– Ой… Задушишь же, леший… Пусти! – с трудом выдохнула Мадина, уперевшись ладонями мужу в обтянутую голубым шелком рубахи грудь.

Гопон неохотно поставил ее наземь. Щеки у царицы вовсю рдели, почти сравнявшись цветом с ее платьем – и не только от поцелуев мужа. Добрыня понимал: Мадину грызет совесть. Пусть и считает молодая государыня по-прежнему, что, решив проучить супруга, была права. А в глазах Гопона плескалось столько неприкрытой и беззащитной радости, что вся неприязнь Добрыни к сумасбродному алырскому царю куда-то отступила.

Нет, пара эти двое, царь-наемник и его упрямая и гордая царица – все-таки загляденье! Мадина могла что угодно говорить в пылу обиды, но мужа она любила. Ничегошеньки в ней к Гопону не остыло.

– Я – твой должник, Добрыня Никитич, – понизил голос алырский царь. – Как ты ее нашел-то? Где баканцы ее в плену держали?

Великоградец не сомневался: это будет первое, о чем царь-наемник его спросит. Но Милонегова дочь за спину Добрыни прятаться не стала – и решила объясниться с мужем сама и сразу.

– Баканцы здесь ни при чем. Не крали они меня, – Мадина вскинула голову, но ее голос тоже прозвучал тихо – и неожиданно мягко. – Всё тебе расскажу как есть. Только давай не здесь… Устала до смерти, прилечь бы поскорее.

Гопон нахмурился. Сбитый с толку и вконец ошарашенный, он ничего не понимал. Совсем. Но, похоже, про себя согласился: пусть все загадки чуть погодя прояснятся сами. Главное – жену ему вернули, а прочее – не так уже и важно.

– Как прикажешь, солнце мое, – покладисто ответил царь-богатырь. Он снова повернулся к воеводе: – А ты, Добрыня Никитич, проси у меня чего пожелаешь. Вижу теперь: всё, что про тебя говорят, – правда.

– Обещанное я выполнил, – глядя Гопону в глаза, произнес воевода. – Верю, что и ты от слова своего государева да богатырского не откажешься.

Лицом владыка Алыра не дрогнул. Только светлый прищур сузился – и потемнел.

– Слову своему я – хозяин. Раз уж его дал – сдержу, будь спокоен. Пусть хоть небо на землю рухнет!

Вырвалось это у Гопона неожиданно резко, с каким-то непонятным ожесточением. Но тут же лицо молодого царя вновь разгладилось, а взгляд, который он перевел с великоградца на жену, наполнился лаской и потеплел.

Добрыня вдруг подумал о Настеньке. Пожалуй, они с Мадиной могли бы поладить. Пускай обе на первый взгляд и разные – русокосая и синеокая дочь богатыря Микулы и кареглазая смуглянка-алырка, царская наследница. Смелости Мадине тоже не занимать, даром что она не поленица. Вон, в Черной пуще как храбро держалась, иному мужчине на зависть.

Хотя ту, кого шестнадцатилетней девчонкой на взморье цепями к камню трижды приковывали, отдав в жертву змеям-людоедам, трудно напугать лесными страхами. Добрыня помнил, как тяжко уронил при них с Василием боярин Славомир: «Отца Мадина так и не простила. Умом-то она понимает, почему Милонег Браниславич такой страшный выбор сделал: ведь судьба всего Алыра на весах лежала. А вот сердцем с отцом примириться не сумела. До самой его смерти…»

– Завтра, господин посол, встретимся в тронном зале, – коротко кивнул между тем Гопон. – Там наш договор и подпишем, и печатью скрепим, а сейчас ступай, отдохни с дороги. С людьми твоими всё хорошо, не тревожься. Покуда тебя не было, ни в чем нужды они не знали, никто им никакого бесчестья и обид не чинил. Да и обидишь таких, как же – скорей на дубу среди зимы груши вырастут!

Того, что алырский государь сделал потом, Добрыня почти ждал. С озорством прищурившись и широко по-мальчишески улыбнувшись, Гопон ловко вскинул ойкнувшую Мадину на руки. Повернулся – и понес ее к дворцовому крыльцу. Воевода успел увидеть: царица то ли обреченно, то ли с облегчением закрыла глаза – и прижалась щекой к плечу мужа.

У Добрыни с сердца точно с грохотом целая скала упала. Теперь он до конца поверил, что Гопон свое обещание сдержит.

Разговоров в отведенных посольству дворцовых покоях хватило до позднего вечера. Побратимы рассказали, и как напали на след царицы Мадины, и как перехватили беглянку и убедили вернуться к супругу. Приключения в Моховом лесу и в Черной пуще тоже молчанием не обошли. Эту часть рассказа взял на себя Василий. У него она вышла такой красочной, что его тезка Васька с Федькой и Сомиком слушали богатыря, затаив дыхание, боясь хоть словечко пропустить. Как мальчишки – сказочника. Да и остальных рассказ захватил, заставляя не единожды цокнуть языками.

– Эх, Казимирович, ну почему вы не меня с собой взяли, а Баламута? – с досадой ударил кулаком по колену Иван Дубрович. – Вечно ему везет!

– Да уж, свезло так свезло, – проворчал в бороду Богдан Меткий. – Раны-то его как сейчас? Яд с зубов болотников – не шуточки.

– Руку с перевязи он уже снял. Уезжали мы с постоялого двора – еще прихрамывал, но скоро забудет, где болело. Да и девчушка та, Милена, знахарское дело хорошо знает, – заверил соратника Добрыня.

– Так и есть. Лекарка она отменная, хоть еще и пигалица совсем, – кивнул Василий. – А парнишку рыжего, товарища ее, я себе с радостью в парубки бы взял. Смелый, толковый не по годам, мы с ним сдружиться успели, а такой дар, как у него, и вовсе на дороге не валяется – уметь нечисть видеть.

– Говоришь, Вася, Яромир у них, у проводников ваших, прощения попросил за то, что перед ними нос задирал? – недоверчиво хмыкнул Михайло Бузун. – Это что же в лесу сдохнуть должно было?

– Ну да, растет паренек, – усмехнулся Казимирович. – В бою с болотниками сердца не уронил, хоть и околдован был, морок сумел с себя сбросить. Вобьет ему в голову жизнь побольше ума-разума – цены нашему Баламуту Вышеславичу не будет.

Добрыня между тем не переставал думать: как прошел у царицы Мадины разговор с мужем? Если бы иного выхода не нашлось, воевода, может, и подыграл бы ради пользы дела алырской государыне, сочинившей для Гопона сказку о разбойниках-похитителях. Да только Мадина, хоть и крепко распалилась сердцем на своего сумасбродного супруга, в конце концов сочла, что семейного лада на обмане не построишь.

Про себя воевода ее решение одобрил, однако Добрыню всерьез беспокоило: как бы не вышло это боком и самой царице, и боярину Славомиру с домочадцами. Встретил-то Гопон пропавшую жену, всей душой обрадовавшись ее возвращению. А вот не придет ли в бешенство, когда узнает правду? Несмотря на всю свою любовь к жене? Как крутенек может быть во гневе да в ярости царь-наемник, воевода уже видел и за образумившуюся беглянку, признаться, побаивался. Оставалось надеяться: этим двоим все-таки достанет ума помириться, а Мадина за столько-то лет супружества, надо думать, хотя бы худо-бедно, но выучилась, как мужнину буйну голову остужать, коли в виски ему кровь горячая ударяет.

Весь вечер великоградских послов в их горницах никто не тревожил, если не считать слуг, которые принесли русичам ужин. Карп Горбатый, советник и казначей Гопона, к ним тоже ни разу не наведался.

Добрыне бросилось в глаза: когда они с Мадиной и Василием вернулись во дворец, среди выбежавших на двор встречать царицу вельмож горбуна не было. По словам Ивана Дубровича, в посольские покои за те дни, пока Добрыня с товарищами отсутствовали, Карп заходил всего дважды. Коротко осведомлялся о здоровье гостей, о том, не терпят ли они в чем недостатка – и откланивался. Но Добрыня не сомневался: доверенный советник Гопона отлично знал, что посол князя Владимира и трое его витязей тайно уехали из столицы на поиски пропавшей государыни. Сама же Мадина Карпа откровенно недолюбливала. «Хоть о нем мне сейчас не напоминай, Добрыня Никитич!» – вырвалось у нее на одном из привалов по дороге в Бряхимов. После чего царица вновь наглухо замолчала.

Наутро богатыри-великоградцы поднялись рано. Принарядились в парадные кафтаны, чтобы в тронном зале не ударить лицом в грязь перед Гопоном и его разодетыми в шелка, парчу да бархат сановниками, быстро оттрапезничали – и принялись ждать, когда их позовут к хозяину дворца.

Ожидание порядком подзатянулось. Время уже подходило к полудню, когда наконец в двери постучали. За Добрыней явился самолично полусотник дворцовой охраны Гюрята Елисеевич, чьих людей приставили как почетную стражу к посольским горницам.

О том, куда отлучались из Бряхимова Добрыня и его товарищи, Гюряте, судя по всему, было известно. Перед отъездом именно он водил их повидаться с Гопоном – и он же провожал русичей из дворца. А увидев вчера во дворе воеводу и Василия, вернувшихся вместе с живой и невредимой царицей, молодой чернобронник аж просиял.

– Меня, господин посол, государь прислал за тобой да за Василием Казимировичем, – парень и сегодня улыбался открыто, как вешнее солнышко, и Добрыня счел это еще одним хорошим знаком. – Говорить он хочет только с вами двоими. Сказал, чтоб вы поспешили. Он вас с нетерпением ждет.

Что ж, с двоими так с двоими. Видно, повести разговор с послом князя Владимира Гопон опять собирался без лишних ушей. Это было понятно – и Добрыню не удивило.

Насторожило воеводу по дороге в тронный зал другое. Стражников в вороненых панцирях и темно-синих туниках в запутанных и темноватых дворцовых переходах да на лестницах стало много больше, чем было вечером. Прямо один в один как в день приезда великоградского посольства. Усилили охрану, получалось, или ночью, или с утра. Хотя Гопон, убедившись, что к исчезновению Мадины баканцы не причастны, должен был бы успокоиться и не ждать подвохов от чужеземных лазутчиков.