Вера Калмыкова – Литература для нервных (страница 43)

Иногда прообраз и прототип употребляются как синонимы. Допустимо, но лучше разграничивать.

Бытовое правдоподобие

– создание автором таких образов предметного мира, деталей и подробностей, которые не разрушали бы хронотоп художественного произведения и вместе с тем соответствовали бы внеэстетическому аналогу.

Проблема бытового правдоподобия довольно остро стоит в связи с поэмой «Мертвые души». С одной стороны, мир Гоголя предметен:

Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярку жареную, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам <…>

Ну разве что насчет «нескольких неделей» – все же гипербола, т. е. художественное преувеличение…

Однако предметность эта периодически начинает незаметно преодолевать границы реализма.

Какие бывают эти общие залы – всякой проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сем испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок, та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками; словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.

И гротесковый копченый потолок, утративший приставку за– и оттого кажущийся съедобным, и гиперболы Гоголя – количество чайных чашек, особенность телосложения нимфы – выводит гоголевские сочинения к точке пересечения с абсурдом.

Фантастическая литература (фантастика)

– совокупность сочинений, хронотоп которых мало или вовсе не связан с существующим во внеэстетической действительности на момент написания произведения пространством-временем.

Фантастической литературе предшествовал – и развивался одновременно с нею – фантастический реализм, при котором в действие включаются ирреальные, сверхъестественные мотивы за пределами чувственного опыта. В романтизме они также присутствуют, хотя и не доминируют, и есть основание рассматривать фантастический реализм как литературное течение в русле романтизма. Сегодня он разворачивается параллельно научной фантастике.

В научной фантастике, как правило, чувственный опыт персонажей как раз совпадает с читательским. Но получен он в обстоятельствах, не имеющих аналогов во внеэстетической реальности (трансгрессия, межпланетные перелеты, жизнь на других планетах и др.).

Созданию возможных космических миров, характеризующихся правдоподобием, способствует художественная логика: зерно образа или мотива, особенность хронотопа развивается центростремительно, исходя из ее потенциала. В литературе этого толка вымысел и мимесис выступают в согласии, поскольку вымышленные обстоятельства развиваются логически, а мимесис выражается в трактовке человеческих отношений, внутреннего мира героев, широкой области их взаимодействий.

Именно поэтому фантастической эта литература может быть названа только исходя из нескольких аспектов помимо хронотопа – это особенности художественного мира, детали, т. е. того, что относится к области описания. Все остальное представляет собой рассказ о человеке, анализ его деятельности – такой же правдивый, как и в произведениях любой другой направленности.

Гуманизм русской литературы

– внимательное, сочувственное отношение ко всему живому, образующее главные эстетические ценности и в перспективе – социальную норму.

В произведениях русской литературы нередко повествуется о событиях, вызывающих тяжелые переживания и мучительную рефлексию. Таков, например, рассказ Тургенева «Муму». Прообраз барыни – родная мать писателя. Вопрос: нужно ли детям читать произведение с таким содержанием – хозяин по прихоти сумасбродной барыни собственными руками топит свою собаку?..

Ответ – да, нужно. Чтение должно сопровождаться соответствующей интерпретацией. Эстетический опыт, полученный в результате чтения, травматичен, но в значительно меньшей степени, чем когда нечто аналогичное происходит в жизни. Дети имеют право воспринять на материале художественной литературы основные этические ценности.

Нравственный пафос русской литературы лучше всего выразил, наверное, Гончаров устами своего заглавного героя, Обломова. В самом начале романа к нему приходят разные посетители, один из них – литератор-обличитель, по-прежнему – будто не отошла в прошлое эпоха классицизма – уверенный, что литература должна клеймить общественные пороки. С такой точки зрения заклеймить – значит улучшить нравы… И здесь тихий Илья Ильич внезапно воспламеняется.

– Что ж еще нужно? И прекрасно, вы сами высказались: это кипучая злость – желчное гонение на порок, смех презрения над падшим человеком… тут все!

– Нет, не все! – вдруг воспламенившись, сказал Обломов. – Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! – почти шипел Обломов. – Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, – тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову… – сказал он, улегшись опять покойно на диване. – Изображают они вора, падшую женщину, – говорил он, – а человека-то забывают или не умеют изобразить. Какое же тут искусство, какие поэтические краски нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, без претензии на поэзию.

– Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья или морозное утро, между тем как все кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая физиология общества; не до песен нам теперь…

– Человека, человека давайте мне! – говорил Обломов. – Любите его…

– Любить ростовщика, ханжу, ворующего или тупоумного чиновника – слышите? Что вы это? И видно, что вы не занимаетесь литературой! – горячился Пенкин. – Нет, их надо карать, извергнуть из гражданской среды, из общества…

– Извергнуть из гражданской среды! – вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. – Это значит забыть, что в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия божия? – почти крикнул он с пылающими глазами.

Когда Акакия Акакиевича Башмачкина из гоголевской «Шинели» обижали сослуживцы-чиновники, он до поры до времени терпел…

Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» – и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

В одинаковой степени не нужно, чтобы литература была специально направлена на «чувство добра» или на «обличение пороков». Достаточно и для писателя, и для читателя только помнить: любой человек в произведении – образ твоего брата и тебя самого. Хочешь ты сам оказаться в той ситуации, которую описываешь? Или высокомерно полагаешь, будто ничто подобное тебя не коснется?..

Гуманизм русской литературы неразрывен с живым ощущением культуры как высшей ценности. Известна история о том, как группа советских солдат в 1944 г. после отступления нацистской армии от Михайловского разминировала могилу Пушкина. При этом пострадали 30 саперов. Девять погибли.