Идеи Просвещения (внимание: не художественные, а философско-социальные!) отразились на новой концепции образования, которое, пусть и очень медленно, становилось достоянием и низших классов. Ведущие начала в Просвещении – не беспрекословное подчинение государству и лично абсолютному монарху, а образование и воспитание такой личности, которая будет осознанно служить общественным идеалам. А монарх становится не абсолютным, но просвещенным, т. е. он должен строить свою власть на законных и человечных основаниях, понимая сущность общественного блага. Огромную роль в формировании идеологии Просвещения сыграли в середине XVIII века французские ученые, добившиеся значительных успехов в различных областях знания и ставшие авторами беспрецедентного проекта – «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Среди них были ведущие мыслители: Ж. д’Аламбер, Ж. Бюффон, Вольтер, К. Гельвеций, Дени Дидро, Ж.-Ж. Руссо и др.
Иногда как синонимичный термин используют выражение «просветительский классицизм». Формально просветительская драматургия ничем не отличается от классицистической: те же пять действий, три единства, система амплуа.
Просветительство подразумевало и развитие индивидуального начала – разумеется, в пределах, ограниченных разумом. М. В. Ломоносов считал необходимым писать стихи на темы, актуальные для общества – религиозно-нравственные (таковы его «размышления о Божием Величестве» и преложения псалмов), государственные (оды на события современной политической жизни), научные («Письмо о пользе стекла») и др. Для Пушкина государственный закон – непоколебимая святыня, о чем сказано уже в ранней оде «Вольность»: «Владыки! вам венец и трон // Дает Закон – а не природа; // Стоите выше вы народа, // Но вечный выше вас Закон». Нужно отметить, что для поэта-просветителя вольность, т. е. свобода, без законности не может существовать в принципе.
В «Недоросле» Фонвизина просветительские идеи прямо изложены в диалогах Стародума и Правдина, Стародума и Софьи. Но Фонвизин не был бы художником, если бы ограничился только декларациями. По всему тексту разбросаны легкие намеки на то, что человеческое происхождение Скотининых, мягко говоря, сомнительно. Ну, во‐первых, говорящая фамилия. Причем г-жа Простакова, в девичестве Скотинина, буквально в начале первого действия (явление 2) обращается к крепостному портному Тришке «скот». Тонкая игра слов по ходу действия должна остановить внимание читателя: так кто же здесь скотина?..
Дальше в репликах Тараса Скотинина прямо звучит тема свиней, до которых тот большой охотник. И сразу же – сравнение дяди и племянника:
Скотинин. Люблю свиней, сестрица, а у нас в околотке такие крупные свиньи, что нет из них ни одной, которая, став на задни ноги, не была бы выше каждого из нас целой головою.
Простаков. Странное дело, братец, как родня на родню походить может! Митрофанушка наш весь в дядю – и он до свиней сызмала такой же охотник, как и ты. Как был еще трех лет, так, бывало, увидя свинку, задрожит от радости.
Скотинин. Это подлинно диковинка! Ну пусть, братец, Митрофан любит свиней для того, что он мой племянник. Тут есть какое-нибудь сходство; да от чего же я к свиньям так сильно пристрастился?
Простаков. И тут есть же какое-нибудь сходство. Я так рассуждаю.
Мышление по аналогии (а ведь Фонвизин писал комедию на основах разума и логики) требует от читателя или зрителя самостоятельно сделать следующий шаг и сравнить Скотинина со свиньями уже непосредственно. Но и этого драматургу мало! В явлении 7 четвертого действия Стародум, смеясь, спрашивает Скотинина: «То есть, пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама?» Мы знаем, что в шестой день Творения, до человека, были созданы животные. Именно поэтому род Скотининых действительно «великий и старинный», но то, что их пращура «ни в какой герольдии не отыщешь», естественно – животных в дворянские родословия не заносили. А Стародум, продолжая иронизировать, замечает: «<…> я удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать жену из другого рода, как из Скотининых?» Даже науку историю Скотининым заменяют истории, рассказанные скотницей Хавроньей, и они, конечно, увлекательнее совершенно ненужной «еоргафии» и «всех наук».
Свинство Скотининых происходит от принципиального нежелания просвещаться и просвещать Митрофана. Конечно, это развернутая метафора, и относится она не только к Скотининым-Простаковым, но и ко всей части дворянства, которая древность рода полагала основанием своего прочного положения в государстве, источником благ и привилегий.
Перед нами не просто комедия эпохи Просвещения: это русская комедия, а значит, в ней есть специфические черты. Они отражаются на нарушениях правил каждого из трех единств.
Место. Действие происходит в имении Простаковых и формально не выходит за его пределы. Однако, во‐первых, через поместье проходит дорога, по которой Милон ведет свое воинское подразделение в Москву, где надеется найти следы исчезнувшей Софьи. Меж тем классицистическое пространство должно быть замкнуто. Во-вторых, хронотоп комедии расширяется, во‐первых, за счет Сибири, где Стародум приобрел богатство, а значит – право Софьи на личную свободу. Во-вторых – за счет упоминания поместья Тараса Скотинина, в котором, если бы Софья оказалась его женой, ей была бы выделена «угольная с лежанкой», т. е. холодная комната в углу дома, в которую выходила печь, или «светелка», конечно, не такая роскошная, как «клевок особливый» для каждой свинки.
Время. Действительно от утра до утра. Но в текст вводятся рассуждения о предках, т. е. о том, что происходило задолго до начала сюжета. Отец Стародума – петровский дворянин: «Отец мой воспитал меня по-тогдашнему, а я не нашел и нужды себя перевоспитывать. Служил он Петру Великому. Тогда один человек назывался , а не . Тогда не знали еще заражать людей столько, чтоб всякий считал себя за многих. Зато нонче многие не стоют одного. <…> В тогдашнем веке придворные были воины, да воины не были придворные. Воспитание дано мне было отцом моим по тому веку наилучшее. В то время к научению мало было способов, да и не умели еще чужим умом набивать пустую голову. <…> Отец мой непрестанно мне твердил одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время. На все прочее мода: на умы мода, на знания мода, как на пряжки, на пуговицы». Обращает на себя внимание анафора «отец мой», подчеркивающая источник благонравия персонажа – его идеальное воспитание. Из этой концепции «старого времени» возникает и говорящая фамилия Стародума.
Но и родители Скотининых – «старинные люди», правда, та традиция, которой они следовали, безоговорочно враждебна духу Просвещения. Так в текст пьесы вводятся две концепции старины, и прошлое становится частью настоящего, разрушая единство драматического времени.
Действие. В пьесе две основные сюжетные линии: одна связана с Митрофаном и госпожой Простаковой и ведет к «достойным плодам злонравия», вторая – с Софьей и Стародумом и показывает следствие благонравного поведения. Можно, конечно, трактовать и иначе: одна сюжетная линия, которую можно определить как замужество Софьи, и тогда действие едино. Раз Софья-Мудрость достается любящему ее Милону, а не «любящему мать» Митрофану и уж тем более не Скотинину.
Рассмотрим с тех же позиций текст «Горя от ума». У Грибоедова получилось соединить просветительский классицизм, сентиментализм, романтизм и реализм в одной пьесе, но она и была написана в переходные 1820‐е годы, когда все эти направления сосуществовали в российской словесности.
Место. Московский дом Фамусовых. Однако пьеса изобилует упоминаниями других жизненных пространств, того же Петербурга, каких-то «краев», где странствовал Чацкий и др.
Время. Как и в «Недоросле», в настоящее активно вторгается прошлое. Часть внесценических персонажей, живших ранее, при государыне Екатерине, идеальных для Фамусова, знаменуют идеал не государственной, а псевдогосударственной жизни, когда цель – не служение, а получение благ, награждений и веселая жизнь.
Действие. Основная, казалось бы, линия «Чацкий – Софья» разветвляется на несколько более тонких. Здесь и взаимоотношения Чацкого с фамусовским обществом, и любовные треугольники «Чацкий – Софья – Молчалин» или «Молчалин – Лиза – буфетчик Петруша». Так что единства опять не получается.
Любое явление, заимствованное русским искусством в других культурах, получает на нашей почве специфические черты, порой далековато уходящие от первоначального образца.
Хорошо виден переход от классицизма через просветительский классицизм к следующему направлению, сентиментализму, на примере оды «Фелица» (1782) Державина, в которой есть черты обоих направлений и течения. Ода построена на контрасте двух образов: первый – императрица Екатерина II, второй – автор-герой, поэт, наследующий черты своего создателя, правда, отчасти с оттенком гротеска. Вот портрет «богоподобной царевны»:
Мурзам твоим не подражая,
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом;
Не дорожа твоим покоем,
Читаешь, пишешь пред налоем
И всем из твоего пера
Блаженство смертным проливаешь;
Подобно в карты не играешь, 
