Вера Главная – Развод без правил (страница 14)

— Именно поэтому я не надеваю на тебя ошейник. Пока что. Иди.

Тяжелая дверь наконец открылась, и в лицо ударил холодный осенний воздух, пропитанный запахом прелой листвы и влажной земли. Я выскочила на крыльцо, жадно глотая кислород, который казался мне самым ценным даром во вселенной, и почти бегом бросилась по гравийной дорожке вглубь сада.

Андрей следовал за мной на расстоянии пяти шагов — ненавязчиво, но неотвратимо, как тень, от которой невозможно избавиться, даже если солнце зайдет навсегда.

Сад выглядел так же безупречным и мертвым, как и сам дом.

Ровно подстриженные кусты, идеальные газоны, на которых не заметить ни единой лишней травинки, и дорожки, посыпанные мелким камнем, который противно хрустел под моими домашними тапочками.

Я шла, не разбирая дороги, чувствуя, как холод пробирается под тонкий шелк платья, но физический дискомфорт хоть немного отвлекал от того ада, который творился в моей душе. Меня уничтожили как профессионала, растоптали как женщину, и сейчас только этот ледяной ветер возвращал ощущение реальности.

Неожиданно тишину сада разорвал визг автомобильных покрышек и яростный гул мотора, доносящийся со стороны главных ворот.

Я замерла, глядя, как красный внедорожник тормозит прямо у кованых створок, едва не снеся одну из них, а из него, словно фурия, вылетает женщина в дорогом меховом жилете. Она заверещала так пронзительно, что даже птицы в саду замолчали, напуганные этой концентрацией злобы и истерики. Женщину я узнала мгновенно — это лицо со следами недавней пластики и глазами, полными яда, видела в залах суда слишком часто, чтобы ошибиться.

Антонина Петровна Маслова. Бывшая жена моего тюремщика.

— Открывай, ты, кусок идиота! — орала она на охранника, колотя кулаками по железным прутьям ворот. — Я знаю, что он там! Виктор! Выходи, сволочь! Я знаю, что ты прячешься от меня!

Охранники у ворот замялись, не зная, как реагировать на женщину, которая выглядела как безумная попрошайка в дизайнерских шмотках. Лицо покраснело от крика, в нем сквозило столько неприкрытого, грязного отчаяния, что мне на секунду стало ее жалко. Но жалость тут же сменилась ледяным ужасом, когда блуждающий взгляд незваной гостьи зацепился за мою фигуру посреди сада.

— А это еще кто? — ее визг сорвался на хриплый шепот, который я расслышала даже на расстоянии.

Она впилась в меня глазами, в которых медленно проворачивались шестеренки узнавания. Антонина подошла к решетке вплотную, вцепляясь в нее пальцами с хищным маникюром. Ее губы искривились в змеиной улыбке, от которой по моему позвоночнику поползли ледяные мурашки. Она узнала меня, адвоката, которая защищала Арину Маслову и помешала ее сыну забрать ребенка. Адвоката, который теперь стояла в саду ее бывшего мужа в домашнем платье.

— О-о-о, какие люди! — взвизгнула она, и в этом звуке было столько торжествующей ненависти, что я невольно сделала шаг назад. — Адвокат Яровая! Неподкупная защитница угнетенных! Так вот где ты теперь отрабатываешь свои гонорары, дрянь?

— Антонина Петровна, уйдите. Вам здесь не рады, — я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски дрогнул.

— Не рады? Мне?! — она снова забилась в истерике, тряся ворота так, что те задрожали. — Ты, дешевая шлюха, думаешь, что если залезла к нему в постель, то стала здесь кем-то? Ты для него — подстилка на неделю, вещь, которую он выкинет в тот же мусорный бак, где нашел!

Глава 18

Ее слова хлестали меня по лицу, как крапива, и я чувствовала, как красные пятна стыда и гнева выступают на шее. Я знала, что она участвовала в похищении внука, знала, на что способна эта женщина ради денег и власти, но сейчас ее оскорбления били в самую цель. Она видела меня именно такой, какой я себя ощущала — бесправной наложницей, лишенной голоса и воли, и эта правда была невыносимой.

— Ты хоть понимаешь, во что вляпалась, девочка? — Антонина приникла лицом к прутьям, и ее дыхание, казалось, несло запах серы. — Я уничтожу тебя. Я напишу в газеты и расскажу всем, как ты «защищала» интересы клиентов, прыгая из кровати в кровать. Ты больше никогда не получишь ни одного дела в этом городе, ты будешь жрать пыль на обочине!

— Хватит! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы бессилия застилают глаза.

— Это только начало! — не унималась она, брызжа слюной. — Ты думаешь, первая такая? Виктор коллекционирует дур вроде тебя, а потом стирает их в порошок. Наслаждайся своим положением, пока можешь, крыса, потому что скоро ты будешь умолять о куске хлеба!

В этот момент тяжелые двери дома снова распахнулись, и на крыльцо вышел Виктор. Он не бежал, не суетился, он просто шел — медленно, властно, и само его присутствие мгновенно изменило атмосферу, словно хищник вошел в загон к лающим собакам. Охранник Андрей, стоявший рядом со мной, выпрямился, а Антонина у ворот на мгновение замолчала, жадно ловя каждое движение бывшего мужа глазами, в которых страх боролся с обожанием.

— Тоня, ты портишь мне вечер, — произнес Виктор, останавливаясь у подножия лестницы и даже не глядя в ее сторону.

Его голос звучал так холодно, что, казалось, воздух вокруг него начал замерзать, превращаясь в иней.

— Виктор! Как ты мог?! Зачем притащил эту девку в дом?! — Антонина снова взвизгнула, но ее напор заметно ослаб под его ледяным взглядом. — Она же защищает ту тварь, Арину! Она враг семьи!

— Ты больше не часть этой семьи, Антонина. И твои советы мне не нужны, — он наконец повернул голову к ней, и в его глазах я увидела такую бездну безразличия, что мне стало по-настоящему страшно за нее. — Убирайся. Или я распоряжусь, чтобы охрана вышвырнула тебя с участка вместе с твоим корытом.

— Ты не посмеешь! Я мать твоего сына! — она попыталась снова закричать, но голос ее сорвался на жалкий всхлип.

— Я посмею гораздо больше, если ты не замолчишь прямо сейчас. Андрей, уведи Ирину в дом. Антонина Петровна уезжает.

Виктор сделал шаг к воротам, и охрана, почуяв перемену в его настроении, начала открывать створки, чтобы он мог выйти и закончить этот разговор тет-а-тет. Весь фокус внимания сместился на них.

— Я сама уйду, — бросила охраннику и сделала вид, что направилась к дому.

Андрей проводил меня взглядом и вернулся к Виктору. Охранники на КПП вышли наружу, чтобы преградить путь Антонине, если та решит ворваться. В этот короткий миг хаоса и взаимных упреков, когда тяжелые ворота медленно поползли в стороны, я вдруг поняла, что это мой единственный шанс.

Они все смотрели на Виктора и Антонину.

Я спряталась в тени высокого куста, и никто не обращал на меня внимания. Мои пальцы судорожно вцепились в подол платья, сердце колотилось где-то в горле, заглушая остальные звуки. Я понимала, что, если сейчас не сделаю этот шаг, то останусь здесь навсегда, превращусь в такую же безумную тень, как Антонина, или в холодную куклу, как все в этом доме.

Вперед. Только вперед, не оглядываясь.

Я скользнула вдоль живой изгороди, стараясь слиться с сумерками, которые медленно опускались на сад. Гравий под ногами казался оглушительно громким, но крики Антонины и властный бас Виктора надежно перекрывали этот хруст. Ворота открылись достаточно широко, чтобы пропустить машину, и я видела за ними серую ленту трассы, которая в этот момент казалась мне дорогой в рай. Еще несколько метров, еще одно усилие, и я окажусь за пределами этого золотого ада.

Мои легкие горели, словно я вдыхала не холодный ночной воздух, а мелко раздробленное стекло. Я рванулась в зазор между тяжелым стальным крылом ворот и каменным столбом, кожей ощущая ледяное дыхание свободы, которая еще мгновение назад казалась недосягаемой мечтой.

Позади, в глубине сада, визгливый голос Антонины сорвался на ультразвук, вплетаясь в низкие, рокочущие команды Виктора. Я не оборачивалась — оглянуться означало превратиться в соляной столб, стать частью этого мертвого пейзажа навсегда. Пятки в тонких домашних тапочках болезненно впивались в острые камни, но я не замечала боли, ведомая лишь первобытным инстинктом самосохранения.

Бежать. Только бежать.

Асфальт трассы встретил меня равнодушным холодом и запахом мокрой пыли. Я выскочила на обочину, чувствуя, как подол синего шелкового платья хлещет по ногам, запутываясь и мешая двигаться. Вокруг расстилалась густая, вязкая темнота холодного осеннего леса, разрезаемая лишь редкими всполохами далеких огней.

Я была одна: без телефона, без единой монеты в кармане, лишенная имени и карьеры, которую Виктор стер одним росчерком подделанной подписи. Но здесь, под этим равнодушным небом, я наконец-то принадлежала самой себе.

— Ира, не смей останавливаться, — прохрипела сама себе, чувствуя, как слезы застилают глаза.

Трасса казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Холод быстро пробирался под тонкую ткань, заставляя тело содрогаться в крупной дрожи, которую невозможно было унять.

Мысли метались, как испуганные птицы в клетке: куда идти? Кому звонить? Аркадий Григорьевич предал меня, фирма отвернулась, дома больше не было, только груда обгоревших воспоминаний и затопленные комнаты.

Ветер доносил обрывки звуков из поместья, и мне казалось, что я слышу лай собак.

Сердце бухало в ребра, как тяжелый молот, выбивая из меня остатки сил. Я шла вдоль обочины, прижимая локти к бокам, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла, но октябрьская ночь была безжалостна. В голове пульсировала фраза Виктора: «Теперь я — твой единственный выбор».