Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 27)
Имя было простым, как дыхание. Ах, Юлия? Собственное свое имя ему пришлось повторять дважды. Генрих, да, Генрих. Вот так, не по-русски назвали. Да он и не русский. Нет, не немец. Да вы не стесняйтесь, спрашивайте. Я отвечу. Я еврей. И вы еврейка? Решили пострадать за компанию, или действительно? А если действительно, то, наверняка, из Испании. Ему иногда снятся сны — как их лучше назвать? Протосны? Об испанском прошлом. Таких, как она, он видел в снах об Испании. (Это было почти как признание.) Он считает себя сефардом, евреем, изгнанным из Испании, хотя никаких свидетельств у него нет. Только сны. Близких родственников у него давно не имеется. Да они ничего не знали, не рассказывали.
…Потом он время от времени встречал ее на каких-то вернисажах общих знакомых. И обязательно подходил, видя, что и она делает едва уловимое радостное движение в его сторону. Завязывался увлекательнейший разговор о самых пустячных вещах. Сначала ему казалось, что разгадка в ее уме, который делает беседу с ней столь увлекательной. Но потом понял, что его просто тянет. Неудержимо тянет. Как бабочку на огонь.
Привязанностей он боялся. Он был привязан к матери, к отцу, но они так внезапно, так дружно ушли от него, что лучше бы он меньше их любил. Он понял, что пережить потерю или измену близкого человека с такой душой, как у него, — почти невозможно.
Он боялся женщин, к которым тянуло. Они таили опасность. Ведь они-то ничего не знали об этом свойстве его души и жили по своим законам…
…Он мог с ней говорить на любую тему — от самой пустячной до интеллектуально-утонченной. Все захватывало. Но он больше вслушивался в интонации, в звуки голоса, тогда звонкого и звенящего, вглядывался в растерянные убегающие от его внимательного взгляда светлые глаза… И все это под маской легкого знакомства и случайных отношений.
Он словно искал, без конца искал в ее облике подтверждение своих снов…
Глава II
Сны о потерянной сестре
Почему ему так не нравилась ее графика? Это же было ее воплощением, ее сутью! Или он боялся по-настоящему вглядеться? Боялся наваждения, которое уже не оставит?
Была одна серия черной тушью на белых листах, которую он про себя окрестил «испанской». У художницы она шла без названия, точно она увидела сон где-то с середины, не зная ни начала, ни конца!
…Всадник с курчавой шевелюрой, напоминающей куст. Изящная головка змеи, высовывающаяся из травы. Черная вьющаяся лента какой-то речушки в горах. Сочетание восточного ориентализма и простых, наивно-детских линий…
Почему он считал эту графику литературной? Не потому ли, что у него был ключ, были сны, которые открывали смысл, возможно, не внятных даже для самой художницы сюжетов и мотивов?
В своих испанских снах он подъезжал на коне к реке, где стирала мавританка-прислужница. Он был в нарядном камзоле, опоясанный мечом, и вошел в роль знатного странствующего рыцаря. Наглым тоном по-испански он просил убраться прочь мавританку, потому что его конь жаждет напиться чистой воды.
Мавританка, одетая в темную хламиду, с грубыми от стирки руками, удивила его яростным взглядом светлых глаз. Он искал сестру, много лет назад похищенную маврами. Найти было почти невозможно, да и страшновато. Что с ней сталось? В лучшем случае, пребывает наложницей в каком-нибудь гареме, в худшем — юродивая, тронувшаяся умом и все забывшая. (Тут, впрочем, «лучшее» и «худшее» было весьма условным.)
На самом деле он искал невесту, а не сестру. Куда везти невесту, он знал. А вот куда везти нищую, уродливую, безумную сестру, которую он помнил нежной и гибкой, играющей с ним в доме отца?
Родители его умерли с горя, после того, как сестру похитили мавры, напавшие на Севилью. О, если бы ей было не семнадцать и она не была бы так нежна, так ласкова, так грациозна! Возможно, тогда его разумный отец, торговец старинными вещами, сумел бы пережить это горе? И мать, которая умерла даже не из-за потери дочери (сына она любила безумнее), но оказалось, что без мужа она не может жить вообще. Их страстная привязанность друг к другу (дар, через множество поколений унаследованный Генрихом) сыграла с ними злую шутку. Как выжил он, старший брат, дело темное. И сам он об этом времени старался не вспоминать.
Очнувшись, он стал распродавать имущество отца, наполнил старый дом новыми картинами, утварью, коврами, сам что-то малевал на холстах, и кое-кому его портреты и пейзажи нравились. А он жил какой-то призрачной жизнью и думал, думал, почему его собственное существование совершенно бессмысленно для него вне того круга любви, которое излучало его семейство? Почему все ласки мира не заменят ему ласку сестры, любившей нежной ручкой проводить по его мощной шее и курчавой голове?
Он искал не сестру. Искать сестру было все равно, что искать потерянное прошлое, невозвратное блаженство. Он искал невесту, жену, возлюбленную, с которой возможна была какая-то неведомая пока жизнь — новый дом, не похожий на дом отца, ласки, не похожие на ласки сестры…
Женщина в темной мавританской хламиде бросила на камни ручья недостиранную чужую одежду, сердито обернулась, полыхнув голубыми светлыми глазами. И резким гортанным голосом мавританской прислужницы крикнула на чудовищной смеси испанского и еврейского, что она вовсе не мавританка, не мавританка, не мавританка!!! (В этом месте сон обычно обрывался, и потом если продолжался, то словно бы в другой тональности — уже не в серовато-серебристой дымчатой гамме, а в мерцании черного и красного — черные ущелья гор и красный диск заходящего солнца.)
Когда вез ее на коне в Севилью, и они остановились на ночлег в безлюдных горах (а он перед тем на мече поклялся, что будет ей только братом), он не выдержал и прижал ее к себе, дрожащую от ночного холода, со всей неперебродившей силой, а она легким узнаваемым движением коснулась огрубевшими пальцами его шеи и курчавой головы.
Библейский юноша овладел сестрой, но потом почувствовал к ней отвращение. Странно, разве страсть к сестре не разгорается все сильнее, все неутолимее, натыкаясь на то, чем нельзя овладеть?
Боль, нежность, сострадание, бесконечная близость, желание все о ней знать и одновременное желание не знать ничего, все забыть, провалиться в блаженный общий сон. Словно вернуться вместе в материнское лоно…
— Фамарь.
Он назвал ее этим библейским именем, чтобы не вспугнуть того, настоящего.
— Как тебе удалось, моя голубка? Как тебе это удалось?
— Я убегала от людей. Я жила у ручья среди змей, которые меня почему-то не жалили. Здесь паслись кони, а от пастухов я убегала. Я много лет не ела хлеба, а ела только горькие травы на лугу у ручья. Я очень грубая, да? И такая худая — посмотри! Будь мне братом, ведь, кроме брата, я никому не нужна!
— Я буду тебе и братом, и возлюбленным. Хорошо? Тебе все еще холодно?
— Я пылаю.
— Тебе больно?
— Я готова терпеть.
— Ты поняла, кто я?
— Ты ангел, о котором я так долго молила Бога.
— Ты ведь хочешь со мной в Севилью?
— Я бы оставалась с тобой в горах. Я боюсь, что в Севилье ты найдешь другую женщину. Ты забудешь обо мне!
Нельзя забыть о сестре-возлюбленной, о возлюбленной сестре, которая много лет томилась в плену, питалась горькими травами лугов, а оказалась слаще персика и непорочнее голубицы…
Глава III
Обескураживающая реальность
Ах, эти дурацкие, дурацкие сны… Он проснулся часов в одиннадцать вечера, весь в испарине. Заснул в одежде — от изнеможения. С распахнутого балкона — ни дуновения. Он вспомнил название какого-то американского телесериала: «Ночная жара». И эта чудовищность — воплотилась в жизнь, и даже, кажется, никого не удивляла. Но ведь и динозавры не удивлялись, что становится все холоднее и холоднее. Просто вымерли — и все дела. Может быть, и человечеству пришла пора?! Куда-то нужно было срочно ехать. Он забыл, куда. Выпил на кухне холодного чая — в состоянии легкого безумия. Ехать нужно, ехать. Одна в Москве. Одна в целом мире. Сестра. Возлюбленная. Или у него жар?
На улице в темноте поймал легковушку. Не такси, но водитель сразу согласился его везти и оказался подрабатывающим извозом аспирантом-филологом. Больше этот «любитель слов» не проронил ни слова, словно это был Харон, перевозящий за пределы реальности.
Генрих и сам понимал, что его поступки безумны. И мысли. Только в душевном жару и в ночную жару, раскалявшую Москву в то безумное лето, можно было решиться на такое. В совершенно темном подъезде он позвонил у двери ее мастерской, найденной с помощью зажженной спички. Она открыла тотчас, словно дежурила у дверей. Даже ничего не спросила, а ведь мог позвонить кто угодно. В полумгле небольшого коридорчика они быстро (или медленно? Время для него остановилось) взглянули друг на друга, и сквозь пелену своего безумия, отчаяния, радости он заметил, что она падает, валится прямо на пол. Он едва успел ее подхватить. Какая легкая, почти невесомая плоть!
В полутьме мастерской с запахом красок и тонких восточных духов — из распахнутых окон и тут ни дуновения — он отыскал диван, заваленный книгами и журналами по искусству. Резким движением, все еще не выпуская ее из рук, свалил всю кучу книг и журналов на ковер, отбросил душное красное покрывало и положил ее на диван, на чистейшую белую простыню, тихо и бережно, как положил бы маленькую дочь. Ничего удивительного. Такие женщины, нежные и легкие, как цветы, и должны падать в обморок в дни космических катастроф. Ночной жары. Нужно принести воды. Воды. А что, если он сам грохнется в обморок? У него жар. Нечем дышать.