Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 19)
Дориан приостановился. Что-то такое было? Где-то читал? Впрочем, все женские письма в русской литературе восходят к письму Татьяны.
«Умоляю. (Помните, я вас однажды уже умоляла.) Тогда что-то можно было изменить в жизни, теперь — только спасти от смерти.
Петя, приезжай! Нина Нагель. Фальконара. Италия».
Если бы в конце не было этого простого детского вскрика «Петя, приезжай!» — солидный врач и известный литератор Петр Андреевич Чечевицын не тронулся бы с места. Его погнал в Италию именно этот призыв отброшенного кокетства, безоглядного доверия, истинного отчаяния. От станции до Фальконары пришлось добираться на лошадях, но нанятая им коляска была щегольской, а кони — красавцы. Он не давал телеграммы о своем приезде. Решил приехать внезапно, чтобы увидеть все как есть, а не как спланировали хитренькие родители. Может быть, и наглец Дориан вовсе не в Неаполе, а где-нибудь поблизости от Гранд-отеля? Как странно, что столько женщин чередой прошло через его врачебную практику и человеческую судьбу, и ничего подобного, ничего даже отдаленно похожего. Как, однако, он наклюкался в ту ночь в вагоне, а потом в Москве! В каком жалком, невменяемом состоянии оказался на Украине у матери и сестры, которые его отпаивали, выхаживали, заласкивали. В какой дикий разгул он ударился, вернувшись в Москву, а сердце все ныло, ныло, и хотелось его вырвать как ненужный сорняк на грядке. Практиковать, как врач, он перестал — сам себя не мог исцелить! Но вдруг пошли романы — один за другим, да не те, что в жизни, а напечатанные в толстых журналах, за которые деньги платят, и немалые…
(Дорик подумал о неискоренимости писательского племени, наделенного «возвратным» синдромом: вот уже и денег почти не платят, а все пишут, пишут.)
Сереженька Туровский, обаятельный и милый, десятью годами его младше, пришел как-то к нему в номер — он жил в московской гостинице — и сказал, глядя выразительными, черными и влажными «итальянскими» глазами, что Петр Андреевич — первый писатель современности. «Да что вы, дорогой, — отшучивался Петр Андреевич, — не первый, а двадцать первый. Но не волнуйтесь, вы-то, безусловно, второй». У Сереженьки хватило ума не допытываться, кто же тогда первый.
А ведь, возможно, искренне пришел, и когда-нибудь потом, если доживет лет этак до девяноста, напишет сочувственные мемуары и вспомнит какую-нибудь дамочку, которую заставал у Петра Андреевича в номере. Про Нину Нагель не знал никто. Ее письмо он уничтожил…
Предвоенная Европа радовалась жизни, как бы предчувствуя надвигающуюся катастрофу. То там, то здесь по дороге мелькали нарядные дамы с детьми и боннами. Дети вели себя чинно, и даже собачки на поводках не лаяли, — все вокруг излучало атмосферу благословенного покоя и довольства.
Он отпустил коляску, не доезжая до отеля. Захотелось пройтись пешком. Вечерело, но это был яркий летний итальянский вечер, совершенно не похожий на те смутные белесые июньские вечера под Рязанью, которые Петр Андреевич так часто вспоминал. В светлой дымке крики купальщиков с озера, сквозь зелень ив смутно желтеющее женское платье, ракетка в незагоревшей руке. Все расплывается, блекнет, истончается…
Он был близорук и с некоторых пор стал носить пенсне, но видел не все и не очень отчетливо, — и тут сквозь глянцевитую, пахучую, с какими-то розовыми цветами листву он едва различил молоденькую горничную, везущую в каталке даму и остановившуюся возле фонтана: нагой юноша в венке облокотился на обломок дорической колонны, из которой бьет струей вода. Сначала доктор взглянул внимательнее на улыбчиво-женственного мраморного юношу, потом на хорошенькую горничную и, уже узнавая, вернее, предчувствуя узнавание и страшась его, на ту, что сидела в каталке, — бледное лицо, затененное большой светлой шляпой, траурно опущенные глаза.
— Нина!
Он бросился к ней, узнавая круглые брови и удивленно-восхищенное выражение глаз, которые она наконец подняла.
— Петя!
Он подхватил ее, падающую, у самого кресла и легонько, как когда-то, подбросил в воздухе. Она была такая же легкая и словно пропитанная морским ветром. Итальянка горничная опасливо смотрела, как «неходячая» русская дама, пошатываясь, неуверенно, но идет, опираясь на плечо высокого и очень возбужденного господина в белом дорожном костюме, который что-то безостановочно говорит на своем шелестящем и жужжащем языке.
— Петя, а ведь время…
— Тише. Молчи.
Он приложил палец к губам.
— Жить бы хорошо не в отеле, а во флигеле. Есть тут где-нибудь флигель? Нет? Нужно подыскать. И чтобы я не слышал про разных наглых… Боже, как ты похудела! Лечить тебя буду не лекарствами, а отварами трав, как мама меня лечила на Украине. А сейчас будем пить чай. Сестра мне передала крыжовенное варенье — твое любимое, да? А что твои? Не ждали меня? Однако как медленно, как медленно ты идешь!
— Петя! Я утром еще не могла сделать и шагу!
— А я еще несколько дней назад не думал, что сюда приеду! Понимаешь, теперь все другое — и у тебя, и у меня. Только не знаю, как мы обойдемся без флигеля. Я так часто представлял себе этот флигель, словно только там возможно что-то, что-то настоящее… В сущности, идиотизм.
В холле небольшого отеля к ним выбежал лоснящийся, круглый черноволосый хозяин, без конца повторяющий слова, похожие на русские «грациозно» и «симпатично». Прибежали и охающие родители, не знающие, чему больше радоваться — приезду ли долгожданного гостя, внезапному ли выздоровлению дочери…
Видимо, в честь русских в холле завели граммофон, и глуховатый бас, подвывая, с напряженным и чуть смешным чувством вывел: «Тебя любить, обнять и плакать… и плакать… и плакать…» (валик заело).
— Послушай, да где же я, наконец, смогу тебя обнять? — с улыбкой шепнул Петр Андреевич. Неразберихи, шуму, людей тут было еще больше, чем в большом доме под Рязанью.
— Я тоже все время вспоминала наш флигель, — откликнулась она с растерянной улыбкой. — И тоже не представляю, как без него… А знаешь, тут недавно был Валентин Серов. Разыскивал графиню Орлову, а она уже упорхнула в Париж. Никак не может закончить ее портрет.
— Молодец, что приехал. Чуть зазеваешься — перехватят.
Доктор и Нина рассмеялись, и она, как бывало прежде, с наивным восхищением переспросила:
— Перехватят, да?
И оба стали смеяться уже беспричинно, снимая напряжение и волнение встречи.
Здесь, в Фальконаре, были другие сумерки, другой воздух, другие приборы на безукоризненно сервированном столе, и чай пили не из самовара, а подавал его в чашках хлопотливый кругленький хозяин. Но боль, любовь, досада, ревность, жалость, прощение — они были прежними, российскими, безудержными и жгучими.
Словом, самый обычный случай из российской практики, столь банальный, что вошел даже в психологический практикум новейшего издания, и рассеянный по романам и повестям, написанным в разное время разными людьми.
НОВОЕ ПОД СОЛНЦЕМ
Глава I
Приезд
На станцию прибыли электричкой, а затем, уже от станции с синей краской намалеванным названием «Косцы», добирались пешком через лесок. Шли и молчали: тучного Андрея донимали жара и комары, а Максимилиан был, по обыкновению, погружен в свои мысли. Изредка Андрей поглядывал на спутника, словно прикидывая на глазок, какое впечатление тот произведет на отца, которому (вот чудак!) был важен фасад, или, как он выражался, эстетика облика. Сам Андрей в смысле этой самой эстетики не слишком ему импонировал: чрезмерно жирный, обросший густым курчавым волосом, свисающим с подбородка какими-то малоопрятными лохмами. К тому же он постоянно курил и кашлял, сплевывая прямо себе под ноги, случалось, что и на паркет. В горле при этом что-то клокотало. Отец устал делать ему замечания и высокомерно отворачивался, когда Андрей сплевывал и выделывал горлом клокочущие фиоритуры. Даже свое «тебе бы обратиться к ларингологу!» отец уже не говорил — может быть, окончательно уяснил, что подходящего для сына специалиста в Союзе, так сказать, не имеется в наличии. Впрочем, Андрею этой зимой улыбалась стажировка в Штатах (выхлопотанная не без помощи отца), да и Максимилиан Кунцевич обещал прихватить его в Лондон на конференцию молодых ученых-искусствоведов. Кунцевич был одним из ее организаторов. Пока же Андрей прихватил приятеля к себе «в усадьбу», как он говаривал, несколько кичась аристократическими замашками Косицкого-старшего. Кстати сказать, фонетическое созвучие названия сельца Косцы и фамилии хозяев, скорее всего, и было наиболее убедительным доводом в пользу покупки этой «усадьбы». Между тем, хибарка была не из завидных, состояла всего из трех комнат и недостроенного чердачного этажа, горячая вода отсутствовала, и «удобства», как деликатно выражался Арсений Арсеньевич Косицкий, находились на дворе.
Обычно отец морщился, когда узнавал, что на даче ожидается какой-то очередной лохматый Андреев приятель, но, услыхав имя Максимилиана Кунцевича, сделал большие глаза и кивнул благосклонно. Очевидно, слухи о Кунцевиче достигли и его академических вершин. И вот теперь Андрей пристрастно и любовно, как женщина жениха, охаживал взглядом несколько долговязую, но не худую, а мускулисто-спортивную фигуру приятеля, его сухощавое породистое лицо со светлыми и короткими бровями, его большие руки с грубоватыми запястьями (почему руки такие большие? — фиксировал Андрей отцовское недоумение) и рыжеватые волоски, выглядывающие из распахнутой на груди ярко-розовой рубашки с широким белым кушаком на поясе. Кунцевич одевался весьма изобретательно, причем моду для себя определял сам, не сверяясь с тем, что сейчас носят в Париже или Лондоне. Он легко нес небольшой саквояж, вероятно, набитый рукописями и выписками, — он собирался в дачной тиши готовиться к пленарному докладу на лондонской конференции. Андрей же с трудом, пыхтя, волочил большую сумку с продуктами. Обычно он старался всячески избегать «продуктовых» поручений, но приезд Кунцевича подстегнул его рвение. Ему хотелось задобрить мать. Продукты были скудноватые, то, что удалось получить в заказе от Союза художников, — рис, печенье, вареная колбаса, банка растворимого кофе — и несколько буханок хлеба, купленного в пристанционном магазинчике. Хлеб так аппетитно пах, что Андрей, несмотря на свою нагруженность, ухитрялся время от времени отщипывать кусочек ржаного и всю дорогу жевал, чем, вероятно, несколько раздражал Кунцевича. Тот на него порой оглядывался, но ничего не говорил.