Вера Бук – Дети волков (страница 4)

Я выползла из туннеля и пропрыгала по камням к тому месту, где увидела новый цветок. Никто, кроме меня, не видел этот редкий цветок. Я точно знаю, потому что его нет в толстой книге растений, которую Иессей принес мне из школы. Мне нравится книга о растениях. Я спрятала ее, чтобы не отдавать Иессею, когда он попросил ее обратно. Вообще-то ему нужно было ее вернуть, но не думаю, что она так уж нужна школе. У них там так много книг. Одной больше, одной меньше. Кто вообще заметит ее пропажу? Иессей пригрозил мне, что если я не верну книгу, то больше он ни одной мне не принесет, но мне было все равно. Мне не нужны были другие книги. Ведь у меня была книга о цветах. Мне не нужна была книга о море, кораблях или африканских животных. Все равно у нас не было ничего подобного.

Если растения или цветка не было в книге, значит, никто, кроме меня, его никогда раньше не видел. А человек, открывающий что-то новое, обязательно должен дать имя своей находке. Вот почему у многих цветов в ущелье есть имена, которые знаю только я. В том-то и особенность моего ущелья. В нем милостивый Господь создает растения, которых раньше нигде не было. Поэтому ущелье – его мастерская.

Я села на корточки. Мне хочется раскрасить цветок, дать ему название и подарить картинку Иессею. Несколько дней назад у него был день рождения. В Лестнице Иакова не проводят шумных празднований, как в Альменене, где люди иногда собираются на деревенской площади, играют музыку и танцуют. Праздники и музыка создают шум, заставляют людей перекрикиваться друг с другом и громко смеяться, а это не вяжется с идеей о том, что нужно вести себя тихо. Я всегда тихая. Тише всех остальных. Не только потому, что молчу, но и потому, что умею двигаться тише всех остальных. Здесь нужно быть тихим и милым, если хочешь выжить. Женщины и девушки в моем тайном убежище этого не понимали.

Пока я кралась по лесу и забиралась на дерево, меня услышал только Бунтарь. И не удивительно. Волк слышит в два раза лучше человека и может учуять запах на расстоянии двух километров.

Возможно, если я нарисую рисунок и подарю его Иессею, то он сделает и мне такой же браслет, как для Ревекки. Я подслушала их разговор в лесу и видела, как он подарил его ей. Я бы тоже хотела такого резного волка. А вот Ревекке явно не понравилось. Так что, думаю, она не заслуживает такого подарка.

Я достала из-за пояса карандаши и бумагу и сосредоточилась на рисунке. Рисовать нужно всегда сосредоточенно, иначе можно пропустить цветок или листочек, и в итоге рисунок получится неправильным. Я прорисовывала даже маленькие волоски, покрывающие листы растения, а затем осторожно вытащила цветок из разложившегося тела, чтобы нарисовать корни. Тела – вот причина, почему милостивый Господь превратил ущелье в свою лабораторию. Я давно это поняла. Только благодаря большому количеству мертвой материи Он может создавать здесь так много новых, особенных цветов. Мертвые тела очень важны для природы.

Например, на мертвой древесине растут грибы, мхи, папоротники, роятся жуки. Тридцать килограммов туш обеспечивают землю питательными веществами на сто лет. Так сказал мой отец, когда объяснял мне, зачем после охоты мы закапываем в лесу те части туш, что не можем использовать в хозяйстве. Наш лес настолько здоров, что падальщики за четыре дня обгладывают тушу до костей.

Закончив раскрашивать, я приложила карандаш к губам. Обычно этот жест призывает собеседников замолчать, но я так делаю, когда задумываюсь. Мне нужно было придумать хорошее имя для цветка, и я, сама того не осознавая, начала грызть кончик карандаша. Иессею не нравится, когда я так делаю. Например, когда он объяснял мне, что такое галлюцинации, я вместо ответа задумчиво грызла ручку, и он вынул ее у меня изо рта. Но сейчас Иессея со мной не было, а мне легче думать, когда я жую. Я еще раз провела рукой по листку, разглаживая его на камне, и написала название недавно обнаруженного мною цветка. Старалась писать как можно аккуратнее. «Желтый рябчик» – написала я. Хотела, чтобы название отражало внешний вид цветка и место, где я его нашла.

Иессей

От Лестницы Иакова до школы было семьсот пятьдесят метров вниз с горы или около часа пешком. К единственной школе в округе шла не дорога, а скорее извилистая тропа, протоптанная самими жителями деревни и оттого едва заметная в густых лиственных и еловых зарослях. И все равно в деревне решили принять меры предосторожности и установить предупреждающие знаки. Они должны были отпугнуть любителей пеших прогулок от этой стороны горы. «Осторожно, камнепад. Опасно для жизни», – гласил знак, установленный в том месте, где тропинка вела к осыпному склону. А чуть ниже, в Шварцальме: «Осторожно. Бык на свободном выгуле». На самом деле после смерти старика Яноша тут больше не водилось коров и быков. От конюшни и дома Шварцальма остались лишь обгоревшие руины. Несколько лет назад Ревекка, Эдит и я играли в прятки среди обугленных балок. Но это было до того, как Ревекка начала вести себя как другие девчонки в школе, став совершенно на себя не похожей.

Только два знака предупреждали о реальных опасностях: один о сходе лавин, а второй – о волках. Именно из-за волков наш лес назвали Вольфстан[6]. В отличие от других регионов, здесь они жили испокон веков. Как и мы.

Может быть, потому я и чувствовал особую связь с волками? Они тоже прятались и оставались самими собой, в то время как остальные дали себя поймать и одомашнить. Мы были последней сохранившейся в Европе общиной старых анабаптистов[7]. Наши предки пережили гонения, насильственное обращение в другую веру, мародерства и депортации. Мы выжили, скрываясь в горных пещерах, а потом и в Лестнице Иакова, нашем поселении. Возможно, с течением поколений наша вера и ослабла, однако память о преследованиях и отвержении обществом до сих пор объединяла нас. Оставшиеся в поселении жили хорошо в сравнении с нашими предками. Жаль лишь, что Ревекка этого не понимала.

Мы вышли на опушку леса. Под нами распростерся Альменен – небольшая деревня посреди темных лугов и возделанных полей. Приземистые дома теснились вокруг центра деревни, как измученный жаждой скот вокруг корыта. Все будто старались жить как можно ближе к почте, ратуше, аптеке, продуктовому магазину и чуждой нам церкви. В Альменене всего было по одному. Потому что этого было достаточно. И мне хотелось напомнить Ревекке, что нам всегда всего хватало, пока она не начала мечтать о незнакомых ей местах. Местах, расположившихся далеко за пределами узкой, темной долины.

Я обернулся и помахал Эдит, которая с недавних пор следовала за нами по пятам, пока мы шли в школу. Она ждала нас, бродя по лесу, пока не заканчивались уроки, а потом шла за нами обратно к деревне. Думаю, Эдит тоже хотела бы ходить в школу, ведь ей уже исполнилось девять лет, но отец ей не разрешал. Со временем я понял, что так было лучше для нее. Нашим одноклассникам даже мы с Ревеккой казались странными. Что уж говорить об Эдит. Она никогда не говорила, подражала в поведении животным и даже среди нас, чужих для жителей Альменена, казалась чужой. Школа точно стала бы для нее адом.

Эдит отреагировала на мой жест и, словно по приказу, остановилась, но не стала махать мне в ответ. Я ободряюще улыбнулся ей, подумав, что, может быть, стоило пообещать ей еще одну книгу в утешение? Но потом я вспомнил, что больше не хочу этого делать. Она так и не отдала мне последнюю книгу, которую я ей принес, и мне пришлось выплатить школе ее стоимость. И расплачиваться пришлось деньгами, которых не было ни у меня, ни у моего отца, потому что того, что мы зарабатывали на козах, хватало только на самые необходимые продукты в супермаркете. И то только в успешные года.

– Я потом расскажу тебе обо всем, что мы сегодня узнаем, – пообещал ей я, а затем попытался нагнать Ревекку с рюкзаком, которая быстрым ритмичным шагом пересекала луг. В тот день ее походка казалась более решительной, чем обычно, словно девушка маршировала. Я смог догнать ее только у школьных ворот, но вопреки обыкновению Ревекка направилась в центр города.

– Куда ты? – спросил я. Она посмотрела на церковные часы.

– Иди первым, а мне нужно кое-что купить.

Я пошел за ней, не отставая. Продуктовый магазин открывался в восемь, в то же время, когда начинались занятия в школе. Вот почему мы всегда ходили за покупками после школы.

– Прямо сейчас? – спросил я и перевел взгляд на ее руку, чтобы проверить, не держит ли она в ней злосчастную записку.

– Ты не поймешь. Это женское, – процедила она, зачесывая прядь волос за ухо, и я почувствовал, что краснею, как рак. И из-за ее покровительственного тона, и из-за того, что понял, что именно она, наверное, хотела купить. Я остановился, а она двинулась дальше. Странно. Я знал Ревекку с детства. Мы вместе играли в прятки и купались голышом в реке Шварцбах. Мы искали таинственные пещеры, скрывавшиеся в леднике, потому что нам рассказывали, что там когда-то жили наши предки. Однажды мы провалились в глубокую расщелину и, плотно прижатые друг к другу, провели так целый день, пока нас не отыскал мой отец. Обер-Швeрце был суровым, опасным ледником, на который не забредали даже альпинисты, что уж говорить о нас. Застряв там на целый день, мы были вынуждены дышать друг другом и мочиться друг на друга. Как после такого между нами вообще могло остаться место для стыда?