Вера Бук – Дети волков (страница 3)

Бунтарь.

Кличку придумала Ревекка. Бунтарь, потому что душа волка не похожа ни на духов гор, ни на духов долин – ему нигде нет места, и поэтому, по мнению Ревекки, он был нарушителем границ. Но на самом деле я понимал, что она и сама хочет быть такой же свободной духом бунтаркой.

Я достал из сумки кожаный браслет, который сплел накануне ночью.

– Я тут кое-что для тебя сделал, – сказал я, протягивая браслет. Я надеялся, что она узнает маленькую резную подвеску. Но она лишь сказала «спасибо», все еще пребывая в раздумьях. Когда я повязал браслет на ее руку, она даже не разжала кулака, сжимающего записку. Она провела рукой по шерсти Бунтаря, и ее пальцы оказались рядом с моим лицом, темные волосы упали вперед, и я уловил знакомый запах мыла. Все в деревне пахли одинаково, потому что мылись одним и тем же хозяйственным мылом. Даже впитавшись в землю, оно не отравляло ее, потому что было натуральным. «Биоразлагаемым», сказали бы в городе. Но в деревне все было биоразлагаемым, и мне сложно было понять, зачем люди мылись чем-то иным. Чем-то токсичным.

– Это волк. Надеюсь, похоже. – По растерянному взгляду Ревекки я понял, что она не сразу осознала, о чем именно я говорю. – Подвеска. Я пытался сделать ее похожей на волка.

Она кивнула.

– Бунтарь, – сказала она, а затем без каких-либо пояснений добавила: – Кстати, я больше не верю в духов долины.

Слова Ревекки прозвучали дерзко, как будто она долгое время размышляла о чем-то и вот решилась наконец поведать окружающим. Но меня не удивили ее слова. С тех пор как мы пошли в школу, мы узнали, что истории о духах долины на самом деле были не более чем страшилками, которые взрослые придумали, чтобы дети не убегали далеко от поселения. Да, это были лишь истории, но они не могли изменить того, что случилось с моей матерью в долине, в городе. Кто-то что-то сделал с ней. И если духов долины не существовало, значит, виновником был кто-то из города. Однажды вечером она не вернулась домой, и мы несколько дней искали ее в лесу. Когда отец нашел ее и привел назад, ее было не узнать – что-то помутилось у нее в голове. Больше я не слышал ее лучистого смеха, ее кристально чистого голоса. Словно само ее существо стерлось. С тех пор мы с отцом заботились о ней, как о маленьком ребенке. Мама не могла даже в туалет сходить самостоятельно. Она больше не сказала ни слова и даже иногда не узнавала меня.

Ревекка понимала, как и все мы. В течение многих лет моя мама была живым воплощением истории о духах долин, доказательством их правдивости.

– Это были духи долины, – сказал мой отец после того, как принес маму в дом. И он повторял это, пока я не стал старше. Позже, когда я подрос, история изменилась, словно выросла вместе со мной. Жестокая история о том, как кто-то проломил маме голову, стала подробнее, словно она была темной фигурой в тумане, едва видневшейся издалека, но проступающей четче, стоило лишь подойти ближе.

Может оказаться, что духов долины и правда не существует, а значит, в мире есть хорошие и плохие люди. А где живут какие, становилось понятно, стоило лишь взглянуть на мою мать.

Ревекка завела прядь за ухо и, наконец, посмотрела на меня. В ее глазах отражались лес, горы и еще что-то трудноразличимое. Но мои глаза всегда были устремлены на горы и лес. И ни на что другое.

– Нам не нужен мир там, – сказал я. Мой голос звучал твердо и решительно, и я поймал себя на мысли, что говорю как мой отец.

Исаия

Наш Иессей сбежал в лес вместе с Ревеккой. Я представлял себе, что именно он с ней делал. Грязная свинья. Как бы невинно он себя ни вел, ему было уже семнадцать, а то, как повзрослела Ревекка, успели заметить все мы.

В Лестнице Иакова есть только три молодые женщины, и две из них ни на что не годятся: одна постоянно пьяна, другая сошла с ума. А Ревекка, хоть ей и было всего шестнадцать, успела округлиться и стать по-женски мягкой. Я посмотрел на лес и почесал яйца через рясу священника. Ненормально, что мы живем тут почти исключительно среди мужчин.

Я представил, как они занимаются этим в лесу. Спрятавшись за поваленным деревом или прижавшись к шершавому стволу ели. Не успел я просунуть руку под мантию, как порыв ветра принес с собой зловонный запах из пристройки рядом с часовней. Желание тут же испарилось. Кто-то наверняка не смыл за собой в уборной после последней мессы. Придется проверить список дежурных, чтобы выяснить, кто именно. Все здесь полные придурки. Да и сама деревня насколько дерьмовое место, что иногда я спрашиваю себя, зачем вообще я с ними вожусь. Я развернулся и двинулся к своей хижине, но наткнулся на Авеля, внезапно появившегося за моей спиной. Помяни черта.

Авель протягивал мне что-то мокрое и склизкое, стекающее по его пальцам, словно сперма.

– Исаия, – проговорил он, увидев мой взгляд, полный отвращения.

Как ни крути, мне придется с ним поговорить. Только присмотревшись, я понимаю, что он протягивает мне куриные яйца.

– Ни одного цыпленка, – говорит он в своей глупой детской манере. Авелю около тридцати, но он один из тех людей, которые никогда не взрослеют. Из тех, кому до сих пор нужно, чтобы мама вытирала им задницу и напоминала застегнуть ширинку. Я совершенно не понимал, зачем он притащился на гору, но никогда не расспрашивал его, потому что меня это не сильно интересовало.

Сильнее, чем нужно, я сжал его запястье и присмотрелся к разбитым яйцам. Они действительно были пустыми и совершенно безжизненными. Ничего, кроме яичного белка.

Меня не удивило, что Авель притащился с этим вопросом ко мне, ведь именно этому я обучал своих овец. Они всегда приходили ко мне и спрашивали обо всем подряд. В этом богом забытом месте без моего ведома ничего не происходило. Я обладал лидерскими качествами, они у меня всегда были. Быть хорошим лидером – дар. Ты должен излучать силу, уметь манипулировать и сеять страх. Если ты умеешь посеять страх и в то же время выглядишь надежным, как скала, то к тебе обязательно прибегут, когда почва уйдет у них из-под ног. С Авелем у меня никогда не возникало проблем, потому что у него был мягкий и ласковый характер. Он только и ждал того, чтобы кто-то вроде меня указал ему дорогу.

Я показал на антенну.

– Излучение, – проговорил я. – Вам стоит снести эту штуковину.

Я не сказал «вы должны» или «вы обязаны», потому что тогда мои слова прозвучали бы как заповедь, а мужикам на это плевать. В Лестнице Иакова нет запретов, нет законов, по которым мы бы здесь жили. На мессе я перестал говорить о десяти заповедях и проповедую вместо этого очищение души, спасение и муки. Так толпе было понятнее.

Авель, идиот, смотрит на меня тупым вопросительным взглядом.

– Эта антенна, – продолжал я, чтобы точно стало понятно, что именно я имел в виду. Чтобы посеять в нем сомнение. К следующей воскресной проповеди семя прорастет, и мне останется только снова полить его. – Излучение от антенны делает ваших кур бесплодными. Всех вас сделают бесплодными, если мы ничего не сделаем. Авель, просто подожди и сам все увидишь.

Я развернулся и пошел прочь, оставив его наедине с его яйцами. Они – меньшая из моих проблем. Яйца Авеля и козлы Габриеля – да всем насрать. Конечно, они ничего не понимали. Настоящим врагом были не волки и не излучение, а то, что антенна собой символизировала. Настоящее подкрадывалось к нам. Нам не нужен был интернет. И нам не нужны были монтажники, чтобы его чинить.

Только люди, живущие в прошлом, оставались невидимы для современного мира.

Эдит

Я засунула листок и карандаш в задний карман штанов, опустилась на четвереньки и поползла по узкому проходу пещеры. На самом деле это была не пещера, а туннель. Длинный и запутанный, хоть со стороны и не скажешь. Вряд ли кто-то еще, кроме меня, знал об этом. Я и сама обнаружила выход с другой стороны совершенно случайно, когда, играя в пещере, так увлеклась, что заблудилась и думала, что уже никогда не выберусь наружу. Хоть и считала себя очень умной, в тот день я повела себя немного глупо, потому что решила залезть внутрь, когда на улице уже темнело. Если пещера представляет собой лабиринт, то лучше забираться в нее, когда светло. Тогда можно догадаться, где находится выход, по оттенкам черного. Внутри пещеры обычно настолько темно, что невозможно ничего разглядеть, даже саму себя. Если забраться в центр, кажется, что пещера поглотила весь мир, и остается только двигаться на ощупь. Но ближе к выходу из лабиринта тьма становится более размытой, и можно уже различить на земле очертания своих рук. А еще можно услышать тихий свист. Он напоминает звук, который возникает, если приложить губы к горлышку бутылки с водой и подуть. Только гораздо тише. И чем ближе к выходу из пещеры, тем отчетливее становиться свист, постепенно перетекая в протяжный вой. А еще можно почувствовать сквозняк. В тот день именно ветер помог мне выбраться с другой стороны пещеры. Сначала мне показалось, что я вернулась, откуда залезла. Но когда я встала и огляделась по сторонам в лунном свете, я не поняла, где находилась. Все равно что проснуться в постели вверх ногами и, встав, попытаться пойти не в ту сторону. Только когда облака рассеялись я смогла хоть что-то разглядеть. Я стояла в ущелье, трещиной разрывающем толщу горы. Именно тогда я поняла, что пещера на самом деле была туннелем. Ветер был моим другом, а ущелье – тайным убежищем. Весной в него было не попасть, потому что его заливали воды Обер-Шверце, но пока оно почти полностью пересохло. Лето было жарким.