Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 43)
Тишину кабинета взорвали хлопки.
Адвокат, вынырнув из своего кресла, громко аплодировал.
— Блестяще! Просто блестяще! То есть вы хотите сказать…
— Да, я хочу сказать, что Апостолис Истрия не был фанатиком и уж тем более миссионером, пожертвовавшим свободой во имя идеалов. Он был просто любящим отцом, взявшим на себя грех сына.
На лицо адвоката набежало темное облако, он подался вперед:
— Как вы заблуждаетесь… На себя можно взять лишь чужую вину, но не прегрешения. За них каждому придется ответить самому и, увы, без амнистий.
Смягчившись, он добавил:
— Но в остальном вы правы. Мой подзащитный был запуган и принужден к самооговору. Улики против его сына были достаточными для того, чтобы тот оказался за решеткой минимум лет на двадцать — за убийство полицейского и за соучастие в групповом вооруженном нападении. Этим умело воспользовались, чтобы скрыть истинные причины гибели префекта, которые вы мне только что перечислили. Кланы Ланзони и Брунетти были очень дружны и разделяли общие интересы, так что эта интрига — их совместное творчество. Все участники дела лжесвидетельствовали под их давлением: Доминик Кастела был хорошо знаком с Арно Ланзони благодаря Театральной ассоциации, а мадам Дюпон была банально подкуплена.
Поднявшись, адвокат подошел к окну.
— «Дело Апостола» действительно оказалось самым сложным и абсурдным случаем в моей практике: впервые подзащитный запретил мне его защищать.
— Зато сейчас пришло время расставить все по своим местам, — подытожил Родион. — В этой папке — письменное признание настоящего убийцы Лорана Руссо, а также другие доказательства невиновности Истрия. Это будет колоссальный процесс! Он повлечет за собой политический взрыв и изменит…
— Никакого взрыва не будет.
— Отчего же? Апостолис Истрия отсидел за решеткой двадцать лет, что с лихвой покрывает тот срок, который он получил бы как соучастник или организатор захвата полицейского участка. Да и срок давности по делу о причастности его сына к этим событиям давно уже истек.
— Скажите, а у вас есть дети? — поинтересовался де Перетти.
Родион отрицательно покачал головой.
— Так не откладывайте! Вы обретете совершенно новый взгляд на вещи. Гаспар уже давно живет в другой стране, женат, растит троих мальчишек, преподает в школе. В этом году получил звание заслуженного учителя Греции. Если эта история всплывет, о ней напишут все газеты, и его карьере придет конец: в педагогике люди с криминальным прошлым не задерживаются.
И главное, как эта новость отразится на судьбе его детей? Отец — корсиканский экстремист под подозрением в убийстве, дед — пожизненно осужденный по этой же статье… Хорошо зная моего подзащитного, могу сказать, что он со своей участью смирился и никогда не подтвердит ни слова из того, что вы опубликуете. А у вас появятся могущественные враги, которые, уж поверьте, найдут способы перекрыть вам кислород.
— Но сейчас речь идет не только о судьбе отдельно взятой семьи…
— Что ж, я вас предупредил, — де Перетти встал и подошел к двери кабинета. — Учтите только: адвокатская тайна обяжет меня утверждать, что сегодняшнего разговора между нами не было.
— Конечно. У меня к вам последний вопрос: вы ведь навещаете своего бывшего подзащитного?
— Что заставляет вас так думать?
Родион воспринял этот ответ как утвердительный.
— Я хочу попросить вас об одолжении: расскажите ему мою историю. В подробностях, ведь факты убедительны… Вдруг рассудок возьмет верх над эмоциями, и он передумает.
Адвокат опустил голову, по-стариковски пожевал губами, но так и не ответил.
— Что ж, был очень рад нашему знакомству. — Вздохнув, Родион протянул ему руку.
Тот рассеянно ее пожал.
— А вообще, — заметил де Перетти уже в дверях, — какой из рыбака апостол? Разве посмел бы ученик предпочесть сына своему Учителю?[35] Безоглядная отцовская любовь — это привилегия… простых смертных.
Прочтя в глазах Родиона полное непонимание, он поспешил добавить:
— Ну да бог с ними со всеми. Желаю вам успехов, уважаемый, хоть в них и не верю. Прощайте.
Город накрыла ночь.
С реки дул колючий и злой ноябрьский ветер, который рвал полы его плаща, проникая под кожу.
Миновав пустую стоянку такси, Родион свернул за угол и спустился в метро.
Череда бетонных ступеней сменилась лабиринтом переходов, которые в этот час были пустынны и страшны. Устройство станции напоминало ту систему подземных галерей, которыми был опутан Париж в Средневековье, но Родион думал не об этом, а о том, что ему сегодня крупно повезло — Сезар де Перетти подтвердил правильность его гипотезы. Большего от адвоката он и не ожидал, ну а скептический настрой старика был вполне объясним.
Первая стадия расследования осталась позади, и теперь ему предстояло найти очевидцев, которые не побоялись бы открыто засвидетельствовать имеющиеся факты. Пока что все его информаторы предпочитали оставаться анонимными.
Перекинув в другую руку скрипучий портфель, Родион свернул к нужной ему платформе. Электронное табло утверждало, что до прибытия состава осталась всего одна минута. Напротив него висела рекламная афиша, анонсирующая рождественские гастроли балетной труппы Нью-Йорка с хореографической постановкой Баланчина[36]. Иероглиф слившихся в танце тел на контрастно-синем панно выглядел необычно, и Родион полез было за телефоном, чтобы записать даты представления.
Тут во чреве туннеля знакомо зашумел поезд, и вместе с этим в затылке тупо стукнуло и вырубило свет.
Спалось ему неважно.
Лентяйка Саломея не сменила белье и не проветрила комнату, оттого простыни липли к телу, сбивались и причиняли беспокойство. Голова гудела, а сны были вязкими, как болотная топь. Сквозь нее он плыл долгие часы, пока наконец не ухватился за отголосок чьей-то фразы и не вынырнул на поверхность, с трудом разлепив веки.
Перед ним стоял ангел в облике женщины.
Ангел этот, разумеется, был тонок и белокрыл, он касался его лба прохладными пальцами и что-то ласково шептал. Затем ангельское лицо сменилось на другое, сочувственное и усталое, которое больно кольнуло его чем-то в вену и тут же растаяло.
Родион вновь провалился в сон, но в этот раз он был легок и прозрачен, как воздух корсиканских гор…
Во сне этом солнечно, где-то вдалеке шумит река, легковесно плывут по небу кучевые облака, отбрасывая тени на квадратный двор какой-то военной части или госпиталя. Двор пуст, но вот распахивается тяжелая металлическая дверь и из нее выходят друг за другом смурные одинаковые люди. Они щурятся, кряхтят, сплевывают сквозь прокуренные зубы, расползаются по разным углам — кто с цигаркой, кто с книжкой, кто просто погреть на солнце кости.
Последним выныривает из темноты крепкий пожилой мужчина с ежиком седых волос на крупной голове. Лицо его бледно, но спокойно и приветливо. Он приятельски кивает конвоиру, проходит в дальний угол и присаживается на вытертую сотнями казенных портов скамью.
У мужчины сегодня день свидания с близкими.
В месяц ему их положено два. За двадцать лет в этих стенах им удалось повидаться четыреста шестьдесят раз…
В этот раз, правда, придет не жена, не дочь и уж точно не сын.
Придет тот, кого он давно не видел.
Конвоир дает наконец условный сигнал, и заключенные шаткой колонной постепенно уходят со двора.
Мужчину и несколько других счастливцев сопровождают в общий зал свиданий. Его посетитель уже на месте, ждет его за облезлым столом, оглядывая скупую обстановку. Мужчина садится напротив него, беззвучно шевелит губами — приветствует. Они разговаривают. Лицо заключенного каменеет, на лбу проступает испарина. Он бросает короткую реплику, и диалог тут же сходит на нет. За ним захлопывается дверь и отвратительно лязгает тюремная решетка.
— Закройте же вы, наконец, окно! Ведь вынесет стекло, ей-богу! — призывает кого-то грубый мужской голос.
Родион тяжело приподнялся на локте, ожидая, когда мутные контуры окружающих предметов уплотнятся и помогут ему сориентироваться.
Палата была двухместной, сравнительно небольшой, со стенами, выкрашенными в белый цвет, и двумя больничными койками. Его соседом оказался грузный человек с забинтованной рукой, висящей на медицинской перевязи. На глазу у него красовалась лиловая гематома.
«Отделение травматологии», — догадался Родион.
Судя по виду из окна, которое на ветру клацало фрамугой, как дверь тюремной камеры, дело происходило в центральном госпитале «Некер».
Сам он был опутан какими-то проводами, из вены торчала трубка капельницы.
Как по сигналу, вошла молодая медсестра, захлопнула тревожащую пациентов форточку, приблизилась к Родиону и помогла ему лечь.
— Давно я здесь?
— Почти сутки. Не волнуйтесь, скоро придет с осмотром доктор.
— А что со мной случилось?
— Черепно-мозговая травма… Но вас должны еще обследовать.
Родион снова лег и начал было восстанавливать в поврежденной голове события последнего запомнившегося ему дня, но в этот момент под диафрагмой что-то дернулось, сжалось и вытолкнуло наружу горькую желчь — единственное содержимое его опустевшего желудка.
О том, что у него в этот вечер будут с собой документы, относящиеся к делу, с разной степенью вероятности могли догадываться двое: адвокат де Перетти и близкий друг Дарио.
Первый отговаривал Родиона продолжать расследование и был по-своему заинтересован в их исчезновении.