Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 25)

Спустя некоторое время Анна, не терпевшая лжи, решила рассказать обо всем Харису.

Вопреки ее ожиданиям, он не был удивлен или огорошен. Новость, по всей видимости, даже не задела его за живое.

— Рано или поздно это должно было случиться. — Он стоял спиной к окну, ссутулив крепкие плечи и глядя куда-то в сторону. — Но ты выбрала наихудший момент, к этому у тебя особые способности.

— Харис, я не стану оправдываться. Мы прожили вместе много лет, дочь подросла, давай лучше подумаем, что делать дальше. В понедельник был педагогический совет, у Оливии нет будущего в академическом балете. Фактура подвела…

— Какая, к черту, фактура, что ты такое несешь?! — Казалось, он сейчас ее ударит.

— Это не вопрос таланта или техники, — Анна на грубость не отреагировала, будто не расслышала, — речь идет о простой профпригодности. Оливия находится за рамками балетных параметров, а подобные вещи коррекции не подлежат, с природой не поспоришь.

Харис обреченно молчал, похоже, это известие потрясло его куда больше, чем признание жены о внебрачных отношениях.

— У нас есть два варианта, — продолжала она, — перевести ее на отделение историко-бытового танца, там рост не имеет значения, но в Греции будущее на этом поприще у нее крайне неопределенное…

— А у кого оно вообще теперь здесь есть, будущее, — Харис принялся раздраженно шагать из угла в угол.

— …А второй — продать этот проклятый дом и отправить дочь на обучение в другую страну.

Его зрачки расширились, как при остром болевом шоке. Подрагивая ослабшими мышцами небритых щек, он тихо произнес:

— Для тебя семья — пустое место. Ты все за всех уже решила, все продумала! Впрочем, чему я удивляюсь?!

— Харис, послушай же…

Слушать он не стал, исчез в дверном проеме, оставив за собой лишь запах крепкого табака и глубокой, годами накопленной неприязни.

Анна отыскала телефон бывшей однокурсницы по Московскому хореографическому училищу, Ирины Вольских. Та была ей рада, когда-то они были очень близки: Анна только перебралась в Москву из Ташкента, а Ира — из тогдашнего Свердловска. В их биографиях прослеживалось много общего, кроме одного: окончив вуз, Анна скоропалительно вышла замуж и покинула столицу, а вместе с ней — и большой балет, а Ира продолжила бороться за право оказаться на сцене. В девяносто шестом она наконец-то была приглашена в Марсельскую балетную труппу, после чего все пути ей были открыты. Она моталась с гастролями по разным странам, пока наконец не осела в «городе вечного праздника».

По старой памяти Ира охотно согласилась помочь подруге и поискать учебное заведение, которое принимало бы иностранных студентов на условиях полного пансиона. Благодаря ее связям, Анне удалось связаться с ректором столичного Института современного танца. Документы абитуриентки приняли, и в начале весны Оливия уже сдавала вступительные экзамены на подготовительный курс отделения актуальной хореографии.

Последний раз спиртовой горелкой он пользовался в армии. Их тогда отправили на тренировочную базу в Омский округ, и ему в числе группы из восьми человек приходилось участвовать в трехдневных учениях по ориентированию в лесополосе. Нынешние условия в отличие от тех, в сибирской тайге, были вполне комфортными, отсутствовало лишь электричество. Его отключали ежедневно на несколько часов, и это выводило Павла из себя.

Как всегда, зимой в квартире без отопления было сыро и холодно, и к тому же он не мог сварить себе кофе. «Забастовщики хреновы, — морщился он, доставая купленную накануне спиртовку. — Раздербанят страну, к псам собачьим, борцы за демократию…»

Кофейная пена поднялась над туркой, рискуя залить слабый огонь горелки. Павел поспешно плеснул себе густой жидкости в чашку и взялся за газету.

Ну, что у нас там?

А, вот оно: забастовка государственных медицинских работников, забастовка сотрудников почты, глобальная забастовка транспорта…

Это плохо, значит, Анну сегодня он не увидит.

Заехать за ней он не мог. С понедельника не работали бензозаправки, и его машина уже четвертый день простаивала в гараже. В последнее время они встречались все реже: Анна то пропадала на репетициях, то застревала дома, ухаживая за больной старухой-свекровью. Сколько раз за прошедшие пять лет он предлагал ей перебраться к нему? Отъезд дочери за границу, казалось бы, развязал ей руки, да и бывший муж благополучно отбыл на Корфу, где для него нашлось место в штате городской больницы. И тут возьмись из ниоткуда эта бабка со своей немощью! Сдать бы ее в пансион для престарелых…

К слову, в последнее время он тоже чувствовал себя паршиво. Навалилась какая-то странная апатия: ничего не хотелось, мир за окном не вызывал желания с ним соприкоснуться, и он мог часами сидеть без дела, механически перебирая бумаги и старые деловые письма. Все устоявшиеся привычки и интересы вдруг стали растворяться в вакууме полнейшего безразличия, даже на привычную утреннюю пробежку он смотрел как на досадную обязанность, которой не грех и пренебречь. Мысли в его голове шевелиться тоже отказывались, словно мозг вошел в устойчивый энергосберегающий режим. Поначалу Павел связывал свое состояние с общей ситуацией в стране, которая казалась безнадежной и не могла не угнетать: опустевшие улицы, где ветер гонял мусор, пыльные стекла витрин, перечеркнутые надписью «Сдается в аренду», запах протухших мусорных контейнеров и сгорбленные фигуры нищих на каждом углу… Но недавно начали происходить какие-то странные сбои сознания, заставившие его всерьез призадуматься об истинных причинах собственной хандры.

Утром заурядного дня, когда дела требовали его присутствия в офисе, он в очередной раз поймал себя на том, что выходить из дома нет сил.

Павел решил отменить все встречи и набрал номер своего секретаря, Элени Папаспиру, которая уже девять лет терпела его непростой характер и ни разу, надо отметить, не подвела. Услышав ее вежливый голос, Павел приготовился было выдать порцию распоряжений, но ничего не смог произнести. По той простой причине, что напрочь забыл, кому и зачем он звонит. Трубка в его руках раскалилась от напряжения, он весь взмок, но так и не смог припомнить, о чем он хотел попросить эту незнакомку, пока, наконец, она сама не потеряла терпение и не послала в эфир частые отрывистые гудки.

Павел швырнул трубку и крепко зажмурился, пытаясь навести порядок в разбегающихся, как черти от ладана, мыслях.

Через какое-то время ситуация повторилась, но с некоторыми вариациями. Ужиная в конце унылой, ничем не отмеченной недели в хорошем итальянском ресторане, он нетерпеливым щелчком пальцев подозвал к себе официанта.

— Будьте добры, любезнейший, бо. Бокал.

— Бокал чего, простите?

— Бокал красного, красного, — Павел был несколько раздосадован непонятливостью грека.

— Домашнего, домашнего? — отреагировал официант, против воли поддавшись на словесную провокацию.

— Да, домашнего, — наконец выровнялся Павел, не уловив при этом всей странности их разговора.

Официант покосился с опаской на чуднóго посетителя и удалился на кухню.

В том, что мозг начал изменять ему с какой-то болезнью, он сумел признаться себе лишь спустя месяц, в присутствии Анны.

Добравшись до него с трудом через весь город, она сидела на высоком барном табурете, потягивая минералку с лимоном и пересказывая последние новости. Павел с удовольствием прислушивался к ее голосу, удивляясь, как эта женщина сумела вклиниться в его стерильную жизнь. Смущало и то, что она ни разу не попыталась предъявить каких-либо требований относительно их совместного будущего. Казалось, текущее положение вещей ее полностью устраивает, и это не переставало держать его в напряжении.

— …Представь себе, они затеяли ретроспективный пересчет налогов. — Анна театрально воздела руки. — Сколько это будет еще продолжаться, я не знаю, по-моему, все ресурсы уже исчерпаны…

— Да-да, пересчет… Жизнь-то налаживается! — отозвался Павел с неожиданным энтузиазмом, который Анна приняла за иронию. — А передай… Передай-ка.

— Что передать? — Анна с готовностью привстала.

Павел молчал.

Он никак не мог вспомнить, как называются эти мелкие белые кристаллы, которые улучшают вкус еды. Вон там, на барной стойке, стоят два одинаковых пузырька — один с молотым перцем, а второй…

Покрывшись холодной испариной, он пытался не поддаться безудержной панике человека, теряющего власть над собственным рассудком.

Ну и язык, каков язык!

Весь выпуклый, нервный, будоражащий…

Хорошо, что половина врачей владеет русским, видимо, все — сбежавшие из Союза репатрианты, иначе бы им было не объясниться. Диагноз, поставленный в Афинах, был сокрушительным по степени своей абсурдности и требовал немедленного опровержения. И Израиль не подвел, правда, не опроверг, а подтвердил все до последнего слова, и срок обозначил — максимум пять лет. За эту пятилетку он должен был успеть проделать длинный путь от человека к обезьяне: дожить до полной речевой беспомощности, потерять память, обнулить интеллект и «компенсировать» все эти потери нарастающей суетливостью, сквернословием и половой расторможенностью. Диагностированный у него синдром имел красивое название «болезнь Пика» — редкое, к слову, заболевание, элитное, есть чем гордиться. В отличие от банального Альцгеймера должно было крупно повезти, чтобы его заполучить: в анамнезе требовалось и наличие случаев слабоумия среди родни, и частые травмы головы, и неоднократное воздействие токсичных веществ вроде наркоза. Все это в его биографии присутствовало в изобилии, но разве мог он предположить, что вместо тюремной решетки или куска свинца за диафрагмой его ожидает такой позорный конец: едва разменяв шестой десяток, умереть от слабоумия в каком-нибудь захудалом афинском доме скорби…