Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 22)

Отпрянув от окна, Павел протяжно взвоет и бросится в исподнем в монастырский двор, который встретит его пустотой и звонким стрекотом ночных цикад…

Глава 5

Как праздновали дни ее рождения, она не помнила.

Помнила лишь один, единственно важный — шестой, потому что в этот день мама вручила ей новенькие балетные тапочки цвета топленого молока, которые восхитительно пахли клеем и новой кожей. В большом бумажном пакете обнаружились два гимнастических купальника — голубой и черный с тонкой шифоновой юбкой — белое балетное трико и мягкие гетры. Все это означало, что завтра, уже завтра она войдет в хорошо освещенный класс, где высокие зеркала, перехваченные тесьмой деревянных станков, будут отражать ее тщательно отрепетированные па, батманы и плие!

С того памятного дня уже на протяжении нескольких лет жизнь Оливии подчинялась строжайшей дисциплине. Ранний подъем, умывание, овсянка и сок, пять нескончаемо долгих общеобразовательных уроков в школе, которые она едва могла высидеть, считая время до начала занятий в репетиционном зале. А затем в числе сорока учениц, прошедших предварительный отбор (все как одна узкие, с тугими коленями, высоким подъемом и большой амплитудой шага), она вытянется струной в первой позиции, ожидая, когда в зал войдет педагог. И если это будет сердитая Ирини Христодулу или чудаковатая Катерина Лазари, то день пройдет в труде и тихой радости. А если в дверном проеме возникнет знакомая фигура с гордо развернутыми плечами, вздернутым подбородком и асимметричной стрижкой, выделяющей острые скулы, значит, Оливия будет весь день гореть от напряжения и единственного неодолимого желания — угодить.

А угодить было непросто.

На время урока мама переставала быть собой, превращаясь в непреклонного и взыскательного ментора, требовавшего от всех полнейшей самоотдачи. Самоограничение и умение ежедневно трудиться, невзирая на любые недомогания, были основными требованиями к каждому, переступавшему порог ее класса. Скидок она не делала, слабостей не прощала и к родной дочери относилась без всякого снисхождения, словно забывала на время обо всем, что их объединяло вне стен этой школы.

Занятие строилось по принципу восходящей волны: батман, тендю, жете, а потом темп плавно нарастал, затягивая учениц в водоворот более сложных хореографических экзерсисов.

— И-ии раз, два, три, плие, пятки не выворачиваем, спину держим прямо… Оливия, живот! Что это за живот? Тянем мысок, тянем, и-ии, свободное плие!

Живот предательски выпирал после вчерашней бабушкиной питы, которую та тайком подсунула ей после ужина. Есть на ночь категорически запрещалось. Раз в неделю их ставили на весы, и любые отклонения от балетной нормы приравнивались к административному нарушению. За лишний вес, как и за прогулы, из святая святых отчисляли, не задумываясь, ученики этого элитного заведения, поставлявшего кадры для Национальной оперы Греции, обязаны были соответствовать статусу лучшей балетной школы страны. Конкурс в Академию искусств имени Марьяниной был огромен, а вылететь оттуда не составляло труда. Из набранных в подготовительный класс сорока учениц в хореографическое училище этим летом имели шанс перейти в лучшем случае двадцать.

И Оливия просто обязана была оказаться в их числе.

— Кадетский корпус, а не балетная школа, — ворчала София, гремя кастрюлями на кухне. — Куда заведет вас это самоистязание?

— Может, в Нью-Йорк, а может, в Лондон, — лукаво улыбалась Анна, разминая новые пуанты не по-женски сильными пальцами.

План звучал амбициозно, но имел под собой все основания. Несколько выпускниц школы Софии Марьяниной — русской иммигрантки, еще в пятидесятые годы учившейся в Афинах у знаменитого балетмейстера Адама Блохина, — недавно стали призерами престижного Prix de Danse и обосновались во французской столице. Но до этого Оливии предстояло пройти еще очень длинный путь, вычеркнув из жизни все, что не связано с искусством.

Хватит ли характера?

Покажет время.

У нее прекрасные физические данные: выворотность, гибкость, прыжок и, главное, она живет мечтой о сцене! Привыкшая терпеть и трудиться с раннего детства, Оливия легко справлялась с большинством дисциплин, со всеми, кроме проклятой классики. Классику вела мама, и каждый раз, когда она входила в класс и начинала выстукивать ритм жесткими ладонями, щедро раздавая словесные тычки и подзатыльники, Оливия сжималась в комок, чувствуя, что ей ни за что не дотянуть до заданной планки. Мать бывала безжалостна, скупа на похвалы и как будто бы не замечала ее терзаний.

— Резко отрываем ногу от пола на сорок пять градусов, выше, выше, Оливия, спустя рукава работаешь!

Оливия, ощетинившись, смотрела то на свое искаженное лицо в панорамном зеркале, то на висящие в углу часы. Ей казалось, урок никогда не закончится, и она так и будет гореть на медленном огне собственного несовершенства.

— А вы как себе это видите, восторженная моя? До выпускных экзаменов осталось два месяца, и вы хотите еще успеть поставить программу для благотворительного мероприятия? У нас нет таких ресурсов!

Ректор Академии шмякнул ярким проспектом об стол, вложив в этот жест все свое возмущение. Сомкнув ладони за спиной, он принялся бродить из угла в угол, откровенно негодуя. Анна сказала:

— Господин Каравелис, я понимаю всю абсурдность ситуации… Но Академия — соучредитель благотворительного фонда, и мы не можем проигнорировать эту просьбу об участии!

— Да все мне ясно — имидж, обязательства, последствия… Ты мне лучше скажи, когда ты программу готовить собираешься? По ночам?

— У нас есть экзаменационная постановка второкурсников — сюита из «Миллионов Арлекина». Она практически готова, там последние штрихи остались…

— Опять все ставки на Элитиса делаешь? Ох, смотри, Анна, я его насквозь вижу, в этом идеальном теле живет вялый и инертный дух. Такие люди не терпят поражений, а их ему предстоит еще с лихвой черпнуть. Чуть что не так пойдет — проблем с этим парнем не оберешься!

— Я за него головой отвечаю, господин Каравелис, — Анна мягко улыбнулась, зная, что ректор к ней неравнодушен и сейчас самое время пустить в ход артиллерию собственного обаяния.

— Поступай, как знаешь, — бросил он, резанув взглядом исподлобья. — Твой курс, твой солист, твои аплодисменты. Только если ты нас на таком мероприятии опозоришь, пеняй на себя, Илиади, защищать тебя не стану, в наикратчайший срок «расстанемся друзьями».

Анна кивнула, вздернув уголки губ, словно восприняла эти слова как шутку, хотя и понимала, что шутки в них — лишь малая доля.

Благотворительный вечер в центральном концерт-холле «Мегарон», куда была приглашена вся культурно-политическая элита Греции, оказался событием и вправду незаурядным. Активная поддержка благотворительности служила рычагом предвыборной программы социалистического движения, которое пыталось отвоевать утерянную власть. К освещению этого действа привлекались все средства массовой информации, а значит, Академия просто не могла себе позволить выглядеть непрофессионально.

Холл многоэтажной стеклянной пирамиды «Мегарона» в этот вечер напоминал афинский стадион в день открытия Олимпийских игр. Плотная река официально одетых мужчин и полуобнаженных женщин сверкала сапфировыми стеклами часов и каратами ювелирных украшений, распадаясь на ручейки и подводные течения на входе в главный зал.

Вечер начался с двухчасового гала-концерта, который плавно перешел в благотворительную выставку-аукцион театрального костюма и эскизов Национальной оперы Греции.

Солист балетной труппы Академии, неподражаемый Тео Элитис, с его безупречным телом и лицом распутного сатира, не подвел. Он блистал, подпитываемый энергией нескольких тысяч глаз, демонстрировал свой талант во всех ракурсах, словно говоря: «Я — Солнце, я восхожу, смотрите же!» И зал смотрел, замерев, и следила ревнивым взглядом массовка, и жег глазами суровый Каравелис, и щурилась в страшном напряжении Анна…

Сюита завершилась округло, но аплодисментов не было. Несколько долгих секунд.

А затем…

Сначала медленно и рассеянно, затем — быстрее, громче, совместнее; и наконец грянул шквал трескучих рукоплесканий, и браво, и бис!

Анна торжествовала: сколько часов репетиций, сколько конфликтов, всплесков эмоций и приступов отчаяния стояло за этим выступлением, знала только она. И как же, черт возьми, хотелось бы однажды увидеть на этой сцене родную дочь…

Спустя час она стояла в одиночестве с бокалом шампанского напротив одного из экспонатов, выставленного на продажу. Рядом толпились незнакомые люди, велись деловые разговоры, раздавались взрывы смеха и возгласы приветствий. Откуда-то сбоку подошел Каравелис в сопровождении статного мужчины, чье лицо ей показалось смутно знакомым.

— А вот и наш хореограф, госпожа Анна Илиади. Имеет, знаете ли, массу талантов и колоссальную интуицию: разглядела-таки в избалованном мальчишке звезду, — Каравелис говорил удовлетворенно, поигрывая мохнатыми бровями и бросая благосклонные взгляды на Анну. — Я вам, милая, хочу представить нашего гостя, почетного мецената и филантропа, господина Адониса Влахоса. И что любопытно, господин Влахос тоже имеет русские корни! Думаю, вам будет о чем поболтать! Ну а я откланяюсь, с вашего позволения, у моей жены сегодня юбилей.