Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 59)

Перед тем как разойтись, он произнес заключительную речь: уверен, своим фильмом я смогу пробудить в людях мечту, это для меня самое главное, я сказал, что полностью разделяю его уверенность, а сам, глядя им вслед, думал: вот кретин, прости господи, и вдруг услышал за спиной голос — добрый вечер, Мари-Пьер, здравствуй, Гастон — и увидел, как две фигуры быстрым шагом догоняют Бруно и Марка, мое плечо сжали чьи-то пальцы — сдавай оружие, парень, и без глупостей. Я разом обмяк и встал как вкопанный, тем временем меня с ног до головы ощупали, забрали сумку и пистолет, потом я почувствовал резкий тычок в спину, нас с Мари-Пьер повели к полицейской машине, чуть дальше нашим друзьям, по-видимому, устроили такую же теплую встречу, когда я пришел в себя, мы уже ехали по Елисейским Полям, уэ-у, уэ-у, впереди нас не ожидало ничего хорошего.

По пути к нам ни разу,не обратились, легавые трепались, не обращая на нас внимания, водитель посмотрел тот же фильм и теперь обсуждал его со своим коллегой, машина въехала на стоянку префектуры, я понятия не имел, что могло послужить причиной нашего ареста.

— Ну-с, мы тебя слушаем, — сказал бородач, когда мы вошли в кабинет.

Мари-Пьер куда-то увели, Бруно с Марком тоже, один из легавых порылся в моей сумке: а это что такое, Гастон, твои сбережения? Подошел еще один с регистрационной книгой и велел расписаться в графе «Допрашиваемые», заметив, что я следующий номер их программы; мне приказали раздеться, а они тем временем вскрывали конверты, я чувствовал, как у меня по спине струится пот; ого, да у него тут целое состояние, воскликнул легавый, все присутствующие выразили изумление, надо же, произнес самый главный, а еще говорят, в стране кризис, придется тебе все нам объяснить. Другой легавый вытащил из моего пистолета обойму: ты что, Гастон, пристрелить кого задумал?

Тот, что постарше, согласно новому порядку судопроизводства, зачитал мне права, кому вы желаете сообщить об аресте, может, надо вызвать врача? После восьми часов задержания мне разрешат позвонить адвокату. Я сказал, что сообщать некому — кроме Мари-Пьер, у меня, собственно, никого и не было, а когда они добавили, что в моем случае у них имеется разрешение прокурора на запрет посещений, мне стало ясно: дело труба.

— Ну что, — сказал старший, — может, начнем с фактов?

Молодой протянул мне номер «Паризьен».

— Ты знаешь, что твой дружок во всех газетах?

Какой дружок?

Но тут я все понял, они могли не отвечать — на странице красовалась рожа моего легавого из Гавра, как водится, с подписью крупным шрифтом: «Полицейский, которого подозревают во всех грехах», а дальше на четыре колонки тянулась какая-то байда, я толком не врубился, начиналась она так: «Благодаря исключительно удачному стечению обстоятельств, удалось вывести на чистую воду старшего инспектора Л. Допрашивая двух грабителей, пойманных с поличным, полицейские из Окружного отделения уголовной полиции г. Руана с удивлением обнаружили на скромной ферме под Гавром настоящие сокровища Али-Бабы...»

— Тебя выдала старуха, все нам выложила — сколько раз ты приезжал, сколько брал, все у нее в тетрадочке было.

Ни в каких грабителей я, конечно, ни секунды не верил, с одними собаками они не могли все найти, это блеф, я не сомневался.

— Итак, начнем с начала: когда ты впервые побывал в Нормандии?

Он хотел, чтобы я рассказал им про свои операции; конечно, я попытался придать им скромный вид, мол, так, пара неумелых комбинаций не слишком крупного масштаба, но меня тут же прервали, зачитав оперативную информацию: с февраля я продал пять тысяч триста видеомагнитофонов, две тысячи фотоаппаратов, больше полутора тысяч телевизоров. Тебе прямая дорога за решетку, и не на шесть месяцев.

— Кстати, а откуда у тебя деньги, что, прибыль от бизнеса?

Допрос длился еще некоторое время, и меня отправили в камеру, когда мы выходили из кабинета, появился инспектор, надо вызвать ребят из отдела по несовершеннолетним, сказал он, девчонке только семнадцать, главный присвистнул: точь-в-точь как мой клиент, тогда, давно, на лестнице; семнадцать, это уже серьезно, Гастон, ты, я вижу, не мелочишься, — а я подумал, что, наверное, они уже сообщили Мириам.

В одиночной камере, где меня держали в изоляции, было холодно, и в своем довольно легком костюме я сильно мерз. Меня арестовали примерно в полдевятого, так что сейчас, наверное, за полночь, я лежал на голом бетоне и старался хоть как-то восстановить душевные силы, потому что был совершенно подавлен.

Один знакомый наркоман как-то описывал мне свой арест; у него была ломка, а надежды выйти — никакой; он целую ночь готовил себя к подвигу — все, больше ни грамма кокса, больше никогда не попаду в кутузку со связанными руками и ногами, — к утру его решение стало несокрушимым как скала, в нем клокотал праведный гнев, аж волосы вставали дыбом — все, с этим кончено раз и навсегда, но на первом же допросе инспектор сунул ему под нос маленький пакетик, тогда это было в порядке вещей, и говорит: хочешь уколоться, мой мальчик, — давай, не стесняйся, и, разумеется, он выложил им все как на духу, а что еще ему оставалось? С этим образом в сознании я и заснул: огромное, нечеловеческое напряжение воли уничтоженное в одну секунду; мне снились какие-то дикие сцены, под конец появился сам наркоман, кстати, это был тот парень, судьба которого вдохновила меня на сочинение «Я ненавижу смерть», в моем сне он был жив-живехонек, сидит, такой энергичный, веселый, в новеньком «саабе», как заправский яппи, опускает стекло и обращается ко мне: видишь, старичок, что значит — завязать, даже от СПИДа можно излечиться; в тот же миг, как бы во сне, я проснулся с ужасным чувством крушения иллюзий, и какой-то голос сказал, что назад дороги нет, это как зыбучий песок — ступил, и тебя затягивает, потом придется начинать с чистого листа, и тогда я окончательно проснулся, в камере становилось все холоднее, а до рассвета было еще далеко.

Когда за мной пришли, я закоченел от холода. Не повезло тебе, заметил конвойный, на улице уже мороз, а отопление еще не включили. В кабинете мне разрешили выпить кофе, привели Бруно, он выглядел подавленно, на нас надели наручники и повезли на обыск, все было как в кошмарном сне, коммутаторшу, казалось, сейчас кондрашка хватит, а Патрисия пребывала в шоке — что с вами стряслось, что вы натворили? Легавые, судя по всему, были довольны: они изъяли у меня деловые планы, тетради из стола Мари-Пьер и дискеты из компьютера, а под конец спустились в подвал, который просто ломился от товара — после очередного рейда в Гавр я практически ничего не успел продать, им пришлось вызывать для вывоза еще одну машину. Когда мы вышли на улицу, луч солнца вдруг осветил фасад здания, и на стене, как в моих давних мечтах, засверкала табличка «Экстрамиль», в голове у меня пронеслась фраза: ставки сделаны, господа. Ставки сделаны, делайте ваши ставки.

По приезде в участок Бруно снова увели к другому следователю, нам удалось обменяться лишь парой слов, он сказал, чтобы я не дрейфил, мол, он могила, чего про себя я бы не сказал — с самого утра я только и ждал момента, чтобы предложить легавым сделку — перспектива провести зиму во Френе меня не вдохновляла; они упорно задавали допросы насчет поездок в Гавр, как я организовал свою цепочку, но я продолжал следовать совету одного старого блатного: если уж начинаешь сдавать, то на полную катушку, без утайки, иначе все обернется против тебя, положи им палец в рот, они руку откусят, так что насчет клиентов я отвечал уклончиво, им это, конечно, не нравилось, и следователь уже начинал злиться. Гастон, пока мы с тобой любезны, не вынуждай нас изменить отношение; после обеденного перерыва — они поели, а у меня крошки во рту не было, — вероятно, от усталости, я сказал, ладно, и сдал им Моктара с кузеном — если захотят прошвырнуться в Кабилию [64], то легко их разыщут, но, чтобы доказать свою лояльность, я постарался выложить как можно больше подробностей, пусть проверяют — квартира, кафе, куда они ходили, и прочее. О’кей, похвалил старший, поживем — увидим, и принялся листать досье, лежавшее перед ним на столе, — что ж, теперь перейдем к более важным делам.

Ровно два месяца назад в это самое время я лежал на надувном матрасе в двух метрах от ласковых волн и еще, дурак, был чем-то недоволен.

Он потряс в воздухе пачкой скрепленных листов с текстом: знаешь, что это такое, Гастон? Я говорю, нет, понятия не имею, тогда он начал читать — это были расшифровки телефонных переговоров в офисе с 1 по 10 октября, за то время, пока я жил в гостинице.

«— Алло, это Марк, ну что, у тебя есть новости?

— Пока нет, но я знаю, что у него появились срочные дела в провинции...»

Следователь читал бесстрастным, немного дрожащим голосом, как прилежный, но, к сожалению, малоспособный ученик. Следующий день:

«Это Бруно, есть новости, не волнуйся, все тип-топ, как я говорил, сейчас он занят более неотложными делами. Я понимаю, что ты торопишься, но не забывай, он вращается в таких кругах...»

Ну как тут забудешь, сказал следователь нормальным голосом, особенно если ничего об этом не знаешь. Остальные даже не улыбнулись. Следующий день.