Вениамин Каверин – Открытая книга - Часть III. Семь пар нечистых. Косой дождь. Двойной портрет (страница 19)
— Но ведь не может быть, что без всякой причины?
— Эх, Татьяна Петровна! Хотите, я вам скажу, кто их сажает? Сам директор, собственной персоной.
— Какой директор?
— Ну какой! Скрыпаченко.
— Зачем?
— Очевидно, для престижа, — сказал Виктор.
— Вы думаете, Витя?
— А почему бы и нет? Чего только не сделает подлец, чтобы оправдать свое существование.
— И такому человеку верят?
Все замолчали.
— Ладно, — нахмурясь, сказал Зубков. — Поговорим о чем-нибудь более веселом. Насчет Андрея Дмитрича — ясно. А как поживает его отчаянный брат?
— Почему отчаянный?
— Ну как же! Говорят, он кого-то увез?
Это были запоздалые отзвуки сплетни, распространившейся вскоре после Митиного отъезда.
— Увез жену.
— Свою?
— Не люблю сплетен.
— Не сердитесь, дорогая Татьяна Петровна! Он ведь, в сущности, гусар, ваш Дмитрий Дмитрич. Свою жену может увезти всякий. А ему положено не свою, а чужую.
…«Банкет» наш шел к концу, уже выпили за Андрея и его успехи на медико-литературном фронте, за старика Никольского, наконец — последний тост — за тамаду Зубкова, когда вошел Коломнин, в шубе, бледный, с завязанным горлом.
Его встретили радостно: «А, Иван Петрович! Пришел все-таки! Товарищи, лечить его! Татьяна Петровна, у вас в доме есть перец?»
Коломнин снял шубу и примостился с краешка на диване. Я тревожно взглянула на его усталое, морщинистое, исхудавшее лицо, на сгорбленные плечи, на всю его тощую, словно вогнутую, фигуру. Он ответил тревожным, неуверенным взглядом.
— Иван Петрович, что случилось?
— Мне звонил Преображенский.
Это был заведующий отделом бакинститутов Наркомздрава.
— Он говорит, что в «Британском журнале экспериментальной патологии» появилась заметка о новом средстве против раневых осложнений.
— Ну так что же?
— Пенициллин, препарат из плесневого грибка. По некоторым признакам напоминает наш.
— Не может быть!
— Крамов вернулся из Англии. Он настаивает, чтобы мы немедленно приобрели патент. Завтра он будет разговаривать об этом с наркомом. Вы понимаете, что это значит, Татьяна Петровна? Да почему же мы шепчемся? — вдруг спросил он, растерянно улыбнувшись.
— Не знаю. Товарищи, минуту внимания!
К вечеру подморозило, я открыла окно перед сном, и сухой еще совсем зимний воздух вошел в комнату, точно сказал: «Здравствуйте. Вот и я!» Но когда я легла, далекий отчетливый стук послышался в ночной тишине. Это весенняя капель начала свою беспокойную песню.
Что же произошло? Мысль, которой были отданы годы труда, к которой я возвращалась, как бумеранг, — кажется, так определил мое пристрастие Крамов, — мысль, поразившая меня еще в те далекие годы, когда я впервые увидела на окне у Павла Петровича старые, позеленевшие от плесени ломтики хлеба и сыра, эта мысль больше не принадлежала ни мне, ни ему.
Заметка, напечатанная в «Британском журнале экспериментальной патологии», была подписана тремя именами. Одно из них было знаменитое — Александр Флеминг.
«Тук, тук, тук», — неторопливо стучит капель, и в этот важный, равномерный стук вдруг врывается быстрая, шаловливая поступь. Это тающий ледяной великан шагает по Серебряному переулку, а впереди — «тук, тук, тук» — бегут его маленькие шаловливые дети. «Опоздала», — стучит великан-капель, и дети повторяют дразнящими голосами: «Опоздала, опоздала!»
Да, опоздала. Ну что ж! Ничего не поделаешь. Вот теперь будет в жизни и это. И нужно постараться уснуть, потому что для разговора с Крамовым нужна ясная голова, очень ясная, а в том, что нарком вызовет его, можно не сомневаться.
«Тук, тук, тук», — стучит капель. По всему переулку стучит капель, уходя все дальше и дальше, и вдруг сосулька падает и разбивается о мостовую с нежным, далеко разносящимся звоном. Мартовский ветер гуляет по городу, раскачивает кроны еще черных деревьев, гудит в дымоходах. Светает? Да, кажется, Какая длинная бессонная ночь!
Руку на сердце
— Соображения материальные нас в данном случае не остановят. Речь идет о реальной помощи раненым бойцам — этого, Татьяна Петровна, золотом не измеришь. Так что предостерегать от подобных трат не приходится.
— Еще бы! Но, прежде чем покупать, необходимо, мне кажется, убедиться в полезности препарата.
— В полезности или незаменимости?
— И в том и в другом. По журнальной заметке в несколько строк трудно судить, что представляет собой это открытие.
Тяжелый малахитовый прибор — чернильница в виде чаши, обвитой змеей, — стоит на столе, за которым сидит невысокий плотный человек лет пятидесяти, с энергичным красным лицом, на котором особенно заметны большие темно-рыжие брови. Это Павел Ильич Максимов, заместитель наркома здравоохранения, в недавнем прошлом врач, работавший председателем одного из областных исполкомов. Он молчит, крепко сжимая челюсти. Говорит, опустив глаза. Все это сильно огорчает меня в первые минуты нашего разговора. Что это за человек? На своем ли он месте? Понимает ли всю важность вопроса? Кто знает? Он всматривается, взвешивает, медлит. Одно можно сказать с уверенностью: он осторожен.
Мы, Крамов и я, в его просторном, с высокими окнами, с высоким потолком кабинете.
— Но почему же вы думаете, Татьяна Петровна, что мы намерены, извините, купить кота в мешке? Валентин Сергеевич привез данные, которые не позволяют сомневаться в высокой активности препарата.
Крамов встает, прохаживается, садится — манера, которую я не замечала прежде. Я не замечала прежде, чтобы он был
— Павел Ильич, я только что доложила вам о нашей работе. Нам удалось доказать, что препарат из плесневого грибка представляет собой кислоту, неустойчивую в водном растворе, но образующую значительно более устойчивые соли. Я объяснила, почему этот путь обещает быстрое решение задачи. А между тем… Должна сознаться, что мне кажется странным направление этого разговора. Как будто ни нашей лаборатории, ни нашего препарата вообще не существует на свете.
Я не спала, голова кружится, и сердце по временам начинает биться скоро и слабо.
Крамов встает, прохаживается, садится — покрупневший, пополневший и все-таки очень маленький, особенно когда он поудобнее устраивается в глубоком кожаном кресле.
— Я вполне понимаю волнение Татьяны Петровны. Она занималась плесенью еще до войны. Она упрямо — нужно отдать ей должное — верила в бактерицидные свойства плесени, в то время как многим это убеждение казалось несколько странным.
— Многие — это вы?
Максимов поднимает карандаш, чтобы постучать по столу…
— В том числе и я — не колеблясь, с достоинством отвечает Крамов. — Однако, насколько мне известно, возражения — в том числе мои — не остановили Татьяну Петровну. Она продолжала работать и добилась бы значительных результатов, если бы…
— Если бы ей не мешали.
Максимов опускает руку, не постучав по столу.
— Мешали? О нет! — тонко улыбаясь, отвечает Крамов. — Но оценим положение спокойно. Англичане получили новый препарат, который нужен нам, будем прямо говорить, до зарезу. Есть возможность наладить производство этого препарата у нас — в этом, разумеется, мы будем прежде всего рассчитывать на помощь Татьяны Петровны. Быстро помочь бойцам, страдающим от раневых осложнений. Положите на одну чашу весов эту возможность, а на другую — ложно понятую научную честь…
— А, честь? Он говорит о чести, этот старый знакомый?
— Не знаю, Валентин Сергеевич, кому из нас следовало первому сказать о научной чести. Кто утверждал, что вопрос плесени вызывает представление о задворках науки, потому что «на задворках обычно пахнет плесенью и валяется мусор»?
Крамов слушает меня, положив ногу на ногу, с равнодушным, почти скучающим видом.
— Вы сказали… кто станет интересоваться… никто не захочет узнать историю вопроса. Ошибаетесь, Валентин Сергеевич! Эта история началась не вчера. Десять… нет, Двенадцать лет в вашем архиве пролежала рукопись, в которой свойства плесени были доказаны опытами на животных. И теперь, когда задача давно проверена и обдумана, когда она требует лишь одного — хорошей лаборатории, — теперь вы предлагаете нам от нее отказаться? Да кто вы такой, чтобы…
Крамов медленно поднимается с кресла, снимает пенсне, протирает стекла. Пальцы — я замечаю это со злобной радостью — немного дрожат. Заместитель наркома обходит вокруг стола, успокоительно поднимая руку. Они оба что-то говорят, мне все равно, я не слышу.
— Да кто же вы такой, чтобы отменить не только мой труд — за него я еще постою, — а труд нескольких поколений? Какую пользу надеетесь извлечь для себя из этого дела? Кого думаете обмануть — очевидно, тех, кто еще не знает…
Крамов со страдальческим выражением подносит пальцы к вискам, и от этого знакомого жеста у меня — сама не знаю почему — вдруг пропадает дыхание.
…Странное, успокоительное чувство, что все это уж было когда-то — точно так же я кричала, не помня себя, и кто-то наливал воду в стакан широкой, твердой рукой, — охватывает меня. Точно так же я отталкивала стакан, а потом выпила, и немного воды пролилось на ковер. Точно так же я лежала на диване, и кто-то смотрел на меня серыми, внимательными глазами и говорил: «Успокойтесь, Татьяна Петровна, вам нельзя волноваться». Точно так же я хотела подняться на локте, а мне сказали: «Молчите и лежите спокойно».