Венера Петрова – В вечных сумерках после заката без нас (страница 11)
Помню, приехав на очередной съезд писателей, кардинально поменяла себе цвет волос. Один из моих начальников в отделе внутренних дел встретил меня со словами: «В новостях показали ваш съезд. Мельком увидев блондинистую особу, я подумал – только бы не Венера, оказалось, что это ты». Идут года, я становлюсь всё более «блондинистей» по естественным причинам. А тот начальник всё тот же – намного старше, но бодрячком и до сих пор в теме. Обласкан властью, служит власти. При нём начали всю милицейскую картотеку в компьютер заносить. Компьютеры были только у начальства, а меня заставляли печатать на старой обычной машинке. Теперь умная камера засекает нарушителей ПДД, искусственный интеллект вычисляет преступников, идентифицируя по цвету глаз, а мобильные телефоны выдают их с потрохами. Да и «преступники» интеллигентнее.
Всё прозрачно. Ещё немного и думать станет лишне. А вдруг подумаешь не о том. Или в том смысле, что за тебя будет думать чужой интеллект. А я, как дура, после работы бежала в республиканскую научную библиотеку, чтобы из одной книги по высшей математике выцарапать хоть одну цитату для моей научной фантастики. Приятнее было листать для этого книги по астрономии, геологии, археологии. Сейчас всё это делается одним кликом за одну секунду…
Всё прозрачно, но не всё так однозначно, есть нюансы. Остаются ещё области, где всё также призрачно, и слава богу.
Домашний оппозиционер, госдеповский горох и оранжевый холодильник
В продолжение «космической» темы. «Вчера к нам заходил Андрей Кривошапкин. Он рассказал о том, как созданное при газете «Глас Туймады» общество «Хосун» 60 человек «сделало» шаманами. Из Москвы пригласили отставного полковника КГБ, который в своё время учил шпионов, и он за три тысячи обучал людей искусству шаманизма. Андрей говорит, что после этого ты видишь людей насквозь. Я потом спрашиваю у Лазаря Афанасьева: «Тебя тоже шаманизму учили?». На что он: «Там, в основном, картёжники учились, чтобы видеть, какие карты у соперников, но безуспешно». Это общество раздаёт «звания» посвящённым. Есть теперь Бабый-хосун (Василий Босяк), Уххан-хосун (Иван Николаев-Уххан), Тэрис-хосун (Лазарь Афанасьев). Я спрашиваю у редактора газеты Джурантая, мол, тоже «хосуном» стал или как, на что он: «Тебя тоже «хосуном» собираемся сделать».
Помнится, вся страна бредила то Кашпировским, то Чумаком. Но, как правило, к нам в Якутию всё новомодное приходит с опозданием. Даже революция, гражданская война не торопились стучаться к нам. Телевизор стёр барьеры между нами и материком, «Большой землей». В некоторых вещах мы иногда впереди планеты всей, и это не всегда хорошо. Но надо заметить, в письмах Моисей Ефимов признаётся, что телевизор не смотрит, от слова совсем. Поэт зрит в корень, у него в голове свой собственный телевизор. Ну, у некоторых встроенный, работающий в унисон с общим.
«Хосуны» ли виноваты или сама суровая северная природа щедра на таланты, с тех пор шаманов, ясновидящих, экстрасенсов столько развелось, что даже боязно – а вдруг не о том подумаю, и они вычислят? Потому лучше продолжить тему о трёх рюмках.
«Позавчера был на юбилее Никиты Соломонова. Послезавтра у Коли Курилова 50-летие. У меня норма – одна рюмка и домой. Жена болеет. Начинается предвыборная суета… Василий Сивцев собирает подписи в пользу Басыгысова. У нас Семён Руфов, Василий Сивцев бросили пить. Из пьющих остались только я да Чукар – говорю ребятам. Те говорят: «Тебе можно пить, две-три рюмки никому не повредят. А Чукару надо запретить пить совсем, а то газету свою невпопад делает». Вот такая суета и это есть жизнь».
1999 год, не 2000-й. Выборы не глобальные, а местечковые. Повторные выборы депутата Госсобрания республики. Выборы – хлебная пора для журов. Писателям, обычно, плюшки не достаются. Их привлекают или на общественных началах или они кому по дружбе помогают. Обычно ставят подписи под коллективным письмом в пользу того или иного кандидата.
«24 февраля 2000 года. Маме дали американскую гуманитарную помощь». Так вроде голодные девяностые давно прошли, а Америка всё помогала? Я помню госдеповский горох, ибо его было много. Видать, все пайки съедались, а горох оставался. Якут траву не ест, потому позже его отдали курам. Никто же не отказывался от халявы, не боялся даров англосаксов. Папа был всегда системным, партийным, а «Голос Америки» дома слушал. И это было в порядке вещей. Позже стал домашним оппозиционером. Ругал Ельцина, затем Горбачёва, обвиняя их в развале СССР. Путина с первой минуты возненавидел. Ему за это ничего не будет, ибо он уже в другой реальности.
Отец ждал, свято верил, что совок вернётся. Он умер в последний день лета 2022 года. В силу своей деменции так и не понял, что не зря ждал, надеялся и верил. Хотя он телевизор до последнего смотрел. Однажды спросил: «А что это всё время военных показывают? У нас что война?». Я бы ответила: «Нет никакой войны. Это просто операция», да что-то промолчала. Он бы всё равно не понял.
«26 февраля 2000 года. Никогда себе не прощу то, что вчера сделала. Жирные клопы, несовершеннолетки и т.д. Купила шампанское и апельсины. Завтра мини-презентация. Рыбку хотела пригласить, но не хватило смелости. Что-то я стала совсем заторможенной. Мама с папой пошли к Иннокентию Никитичу. У него какой-то целитель». Какой-то сюр, абсурд, клопов с апельсинами в одну кучу и понимай, как хочешь. Что тут закодировано? Наверняка, какая-то чушь, раз не помню. Что в моменте ВАЖНО, тут же бракуется и отправляется в корзину, ибо уже неважно. А мне сейчас важнее не тыкать в пустоту в поисках несуществующего ключа к нашему настоящему, а пойти вылить прокисший суп из восьмилитровой кастрюли-нержавейки, о которой столько мечтала, и подумать о том, чем же мне наполнить новый оранжевый холодильник, о котором даже не мечтала.
Фантом Ленина нервно курит в сторонке
Семь утра, а сосуд уже наполовину пуст. Это МОЁ уже не в приоритете, ибо прошлое с приветом или до того засекречено, что лень расшифровывать каждую строку, а то и слово.
Не лень следовать за мыслью, не признающей преград, блуждающей не в дебрях позорного во многих отношениях прошлого, в поисках несуществующего ключа к пониманию дня сегодняшнего, а балансирующей между правдой, с которой приключилась очередная беда, и полуправдой, которая всё же лучше, чем откровенная ложь. И эту мысль, ускользающую тут же в область бессознательного, не поймаешь, не поймёшь, если сразу не зарезервируешь словами, что окажется в синей папке в сундуке, закопанном в саду. Каким бы ни было наше время в канун чего-то, о чём боишься даже думать, имеет право быть запротоколированным. Чтобы не упустить важного среди всего неважного, а думать, искать смыслы, скрытые течения будем потом. Если не мы, то другие. Те, кто ужаснётся всему содеянному. И, дай бог, найдутся в изнанке бытия проблески здравомыслия, иначе вся жизнь коту под хвост.
Мы есть, мы были и, может быть, даже будем. А пока главное – за кадром, важное – между строк. В сухом остатке – немая истерзанная правда, застрявшая в глотке комом. Чтобы проглотить, если что, как вычисленную закладку, недокуренную сигарету в совковом детстве, ибо не пойман – не вор.
Виртуальный сей дневник конкурирует с бумажным. Фантом дедушки Ленина нервно курит в сторонке. По тонкому льду ходить чревато. Не лучше ли выбрать командировку в своё время, где не менее интересно, чем в полузабытом прошлом?
«6 марта 2000 года. Вчера с Семёном Руфовым ходили в Госсобрание, чтобы те замолвили слово о стипендии писателям. Николай Соломов обещал сделать смету и направить в Минфин. Только я боюсь, могут ко многим придраться, мол, почему не работают. Надо тебе справку сделать, что не можешь работать по состоянию здоровья. Некоторые смеются: «Чтобы угодить президенту Николаеву, верите ему на слово»». Припоминаю, было дело. Моисей ещё заблуждался в том, что запись «творческая деятельность» в трудовой книжке гарантирует, что год-два простоя засчитывается в стаж. Так было в дремучее советское время. Многие якутские именитые писатели позволяли себе не работать, заниматься только писательством. На гонорары за книги, изданные многочисленными тиражами, можно было год жить и ни о чём не тужить. У них ещё жёны были под боком. Пиши – не хочу. Я же тоже хотела так, за что поплатилась позже, когда выходила на пенсию. Готова была терпеть безденежье (какие гонорары, приближалось время, когда за издание своих книг требовалось самому платить), лишь бы не работать. Да и от быта была частично освобождена. Счастливое было время – 90-е и начало нулевых.
Хотела взять «творческий отпуск» от творчества без содержания, да тут строки из письма того же Моисея Дмитриевича заставили задуматься, а надо ли отвлекаться на сиюминутное, хлебное, по сути, не нужное. «Сегодня прочёл твой рассказ, который не вошёл в сборник. Ты меня в очередной раз удивила! Ты и сама не знаешь свой скрытый потенциал, и другие не знают. Ты – таинственный человек! Так верно описала состояние транса… Ты – писатель со своим новаторским почерком. Могла бы внести нечто новое в якутскую прозу. Могла бы найти такой сюжет, чтобы начать иную прозу. У тебя есть не только знание языка, но и чувство слова, которое отсутствует у многих наших коллег. У некоторых даже после того, как сто раз отредактируешь, не слепишь ничего путного. Это я говорю, не для того, чтобы тебе как-то угодить. Впрочем, ты об этом знаешь. Это я говорю совершенно искренне. Ты для меня – загадка. Отправляю статью Божедонова-Сырдыка. Прочти для интереса. Я считаю, что у истоков любой религии лежит шарлатанство. И в христианстве так же – воскрешение умершего Христа… Я не соглашался с Суоруном Омоллоном, когда он говорил, что христианство – это цивилизованная религия. Тогда он, смеясь, хлопал по плечу со словами: «Ты в это не вмешивайся, будь выше, сам по себе». Сегодня утром я три письма написал. Троим писателям, в талантливости которых нет сомнения: Васе Дедюкину, Сабарай Илгэ и тебе».