Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 8)
На зеленом фоне на громадном огурце хищным победителем с остерегающеюся жадностью вытянулся притаенно Каппа.
Шершавый недозрелый огурец разбухает в воде.
Корявый, треннажисто-бородавчатый, слизистый, отвратительный Каппа уродливый и гадней всех гадов, кошмарней самой отвислой гнилостной фантазии безумца.
Настороженно скорченные трехпалые лапы-весла-плавники, с острющими когтями, – куце неравные, прижатые к жабьеголому слякотному брюху.
Дряхлые чешуйчатые складки-грибки под мордой на шее.
Широкая морда – лик человечий, получертов.
Выпуклые скулы, торчащие под самыми жирными ушами.
Сплюснутый нос с вывороченными ноздрями.
Пасть зверя.
Жадно и зло выпученные желтые глазища в рамках окрестных складок и безбровых век.
Над ушами на лбу и у темя торчит кой-где иглисто-редкая черная и сизая щетина волос.
Гладкая и острая, как у бонз древних, плешь.
И вдруг – чудова неождань вокруг плеши, как ручка, – не то хрящ дуговидный прикрепленный по бокам к черепным костям, не то кость перегнутая.
Жаба.
Осьминог.
Вампир чудовищный.
Гад допотопный.
Кошмарная чудь.
Ни с чем – ни сравнять.
…Так мыслится мне – чужестранному пришельцу – вымысел желтоликих древнецов.
Расскажите же, Канада, что такое Каппа…
Но как обрисовать разную фантазию чужестранцу?
И Канада путается, напрягается сосредоточить, выхватывая слова и определения из словаря памяти.
Иногда я задаю ему нелепые вопросы, от которых мне самому становится смешно, но только благодаря этим нелепостям удается представить себе полней и отчетливей чудовищную фигуру чуждой фантазии.
«Какого, приблизительно, размера Каппа», – спрашиваю я.
Это так же нелепо, как было бы нелепым Канада-сану задать мне вопрос: «Какого роста бывает бука», – но тем не менее, он понимает меня и, быть может, впервые задумываясь над этим вопросом, отвечает:
– Аршин, полтора, думаю.
Из рассказов Канада узнаю, что Каппа не знает смерти – бессмертен. Живет он одиночкой в окава – больших реках на берегах, в затонах. Любит ютиться под ивами, в тенях и тишине.
Исчадье тьмы, Каппа боится солнца и его лучей и потому врывается в пески донные глубин.
Осенью он вдруг хрипит сдавленно, напоминая кваканье раздутой жабы.
Изредка Каппа выползает в сумерках на берег…
Нет животного плавающего искуснее Каппы. В воде он проворней и быстрей всякой рыбы.
До сих пор в народе, говоря о ловких пловцах, сравнивают: «плавает, как Каппа».
Хитрый и злой Каппа – страшный хищник. Прожорливый и ненасытный, он питается человечьими душами.
Горе тому купальщику (Каппа предпочитает мужчин), которого облюбует Каппа – чудище похитит его душу и сожрет ее. Обезуменный человек тотчас же на воде испустит Дух последний и только труп купальщика вернет берегам.
Человеческий Дух – нежен и мягок, как мяч гуттаперчевый – соблазнительным шаром лежит под грудью человека в животе.
Дух человеческий – излюбленное лакомство Каппа.
Но пуще всего любит Каппа огурец, который ему дороже даже и человечьей души.
Огурец – первейшая излюбленная пища Каппа…
Вот как можно уберечь душу при встрече с Каппой.
Надо взять огурец и тушью четко написать на нем свое имя, и бросить огурец с начертанием именным в воду для Каппа.
И смело после этого можно броситься в воду, выкупаться в реке возле самого Каппа – чудовище, отвлеченное огурцом, даже и не прикоснется купальщика.
Такова причудь сложилась у детей страны Восходящего Солнца о Каппе.
И до сих пор живет она и особенно в шутках и прибаутках.
Детей капризных, как «букой», пугают «каппа», убаюкивая.
Еще причудливей и страшней стал для меня небольшой лубок среди моих старинных лубков.
Фантазия чужого народа чаровала меня своей примитивностью, напуганностью и причудливою неожданью…
…«Огурец и душа»…
Предо мной все еще яснел небольшой лубок с изображением Каппа.
Говорливый ветерок набежал на сакуру и небрежно обронил несколько лепестков на циновку.
Один лепесток упал на лубок, шаловливо прикрыл собой уродливый лик чудовища Каппа.
Украденная смерть*
На перекрестках смерти
Васька Штепсель тщательно и деловито просматривал все движения своего соседа по столику, – забредшего случаем в чайную «фраера».
«Фраером» по воровскому жаргону называется тот человек, с которого можно так или иначе поживиться. Буквальный перевод этого слова, – если таковой возможен, означает – «богатый гость».
Фраер быстро выпивал стакан за стаканом чай из круглого пузатого чайника.
Движения его были судорожны, порывисты и весьма даже странны. Точно в то время, как его руки и все тело двигались сами по себе, сам человек со своими помыслами и чувствами будто бы отсутствовал вовсе, или во всяком случае, был далеко и от чая, стакана, чайника, столика и всей обстановки чайной.
Это забавляло Ваську, а вместе с тем и подбадривало:
– Такого чудака сшелушить – две пары пустяков, – думал он, «с ево штаны сними чечас, он и не оглядится», острил про себя Штепсель и мысленно уже пошаривал по растопыренным карманам фраера.
Когда же фраер нервно звякнул ложкой по стакану и совсем неожиданно выхватил из бокового пиджачного кармана бумажник, Васька насторожился.
«И-и-ых! У его там немало бумажек зря копошатся – Васюту поджидают» – и смачно потер потеющие от напряжения ладони.
Фраер вышел из чайной.
Васька кликнул полового и привычно процедил:
– «Закинь-ка, друже, на мой счетик чай на одного и пару московских калачей».
И фасонисто-неторопливо, подлаживая у дверей кепку, вышел из денной чайной.