Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 7)
Младенца запутали липкие путы Сна. –
И Властелин увлек Младенца Бога в недра Земли-мертвой Человека. –
И Другой, похитивший Бога – был Гений Космоса Лепта-Возмездье Земли. –
…В недрах утробных, среди мириадов опустошенных черепов, оставил Гений плененного Бога. –
И Сон – верный Раб остался с Младенцем – стражничать. –
В угарных лабиринтах Сна, в кошмарной тине Зеркал томился Младенец Создатель Космоса.
Зеркала вбирали в свои омуты Его.
В одном Зеркале Он-Титан проносил чрез миллионности лет мириады сердец Человека-Человечества. –
А за ним шел Человек из глины, несущий беззаботно Крест на Голгофу.
И отраженный в зеркале Бог-Титан, истекающий кровью, разрывая об острые каменья сердца, погружался под тяжестью их глубоко в Землю и вновь поднимался в страшных муках, все сердца сжимались и корчились в безысходной Тоске и Боли.
Человек беззаботно несущий Крест на Голгофу поравнялся с Ним, когда Младенец взглянул в другое Зеркало.
Зеркала вбирали в чадные омуты Его.
Отраженный Бог был увенчан змеиным венцом. Змеи жалили глаза Его, влезали под череп и скользили по складкам мозга, отравляя Его. Под черепом кишели змеи. Мозг, казалось, превратился в расплавленный металл. Змеи изъязвили язык и глаза Его, источили мозг Его безднами безумий.
Он-Титан проносил чрез миллионности лет мириады безысходных в тщете мыслей.
А рядом шел Человек из глины, несущий беспечно крест на Голгофу…
Младенец изъязвленными глазами увидел на челе его венец из терний. Алые капли крови стекали по лицу, озаренному целомудренной улыбкой.
Зеркала вбирали в чадные омуты Его.
В третьем зеркале Младенец не видел ничего, ибо был зарыт в суете; комья земли засыпали его язвы.
Он умирал.
Смерть медленно убивали сердца, зарытые с ним.
Сердца умирали одно за другим, завещая смерть еще живым.
Разлагались мертвые сердца.
Черви, шурша – со всей земли сползались на чудовищный пир.
Сердца доживали. –
Стучали устало во все двери Смерти. И их точили черви. Съедали, останавливали сердца черви.
В третьем зеркале отраженный Бог не видел ничего, ибо был зарыт в суете. Комья земли осыпали его язвы.
А над Ним, – Он знал и видел сквозь Смерть – на кресте Распятый Человек – воскресал, – чрез Смерть восходя в Бессмертие.
Так томился младенец зарытый Гением в недра мертвой могилы человека-земли. –
Томился Младенец, опутанный сном, среди мириадов разбитых черепов Напрасного Человека.
Бог отражался в кошмарных омутах зеркал.
Бог осиротевший блуждал в жестоко-жутких зеркалах, изгнанный из Ничто.
Гений Космоса из спящего Бога сотворит Человека, сущего в отраженьях –
Сотворит человека вне образа и подобия. –
Ибо –
«Око за око! –
– Человека за человека!!!
В человеке из спящего Бога, Гений Духом Загасит Бога.
И Ничто победно загасит и свет и мглу.
Потухнувший Бог не стронет Ничто.
И никто суетой Космоса не стронет Ничто.
На лестнице*
По длинной, длинной лестнице – расшатанной, деревянной, поднимался на чердак Черного дома.
Смешной и страшный был этот Черный дом, без окон, без дверей, стены покрыты зеленым и рыжим мхами, кой-где росли карликовые сосенки.
Поднимался медленно и думал почему-то:
«По мху должно быть, – ползают черные муравьи, а подо мхом бледно-розовые дождевые черви… подо мхом, – в рыхлой земле…»
Лестница шаталась и скрипели доски. Боялся упасть вниз и разбиться об асфальт.
Считая ступени, на триста тридцать восьмой остановился и взглянул вверх: лестница выросла и дом поднялся выше, уперся в серую тучу.
«Никогда не доберусь до чердака».
Подумал, заплакал и слезы стали падать куда-то.
Взглянул вниз и там не было асфальта – ничего там не было, – только туман, такой же серый, как туча…
Сел на ступень. Она была мокрая, грязная и по ней бегали муравьи.
Вдруг заметил: – Снизу из серого тумана выступали и поднимались по ступеням какие-то люди. Вместо одежды их тела были покрыты серыми лохмотьями. У каждого из них в правой руке был зонтик – обыкновенный, от солнца, а в левой – восковая свеча. Свечи пылали и освещали зеленые, точно заплесневелые лица…
Когда люди приблизились ко мне, я рассмеялся: у них в глубоких впадинах не было глаз, а блистали разноцветные, кругленькие стеклышки, вроде моноклей…
Было как-то жутко, а я все-таки смеялся, смеялся… смеялся, но не пробудился.
Каппа*
Среди других кварталов Токио, мне особенно полюбился – квартал Трана-мон – Тигровые ворота.
В моем бумажном павильоне Мацуя, прозванном именем Сосны, по вечерам как-то необычайно гулко и вместе с тем мягко слышится отдаленный шум грохочущих улиц. Быть может, канал, что протекает мутно возле переулка у самых стен и приближные каменные строения смягчают шум и придают ему иногда даже и некоторую монотонную мелодичность.
Я раздвигаю стены, выходящие в сад, и полноцветные ветви предапрелевой Сакуры протягиваются в самую комнату и нежно колышутся над циновками, играя причудливо-узорчатыми тенями.
Электрический свет слепит бело-розовые лепестки.
Изредка набегает говорливый ветерок и небрежно раскачивает лепестковые ветки.
Вечно смеющаяся Еси-сан, моя служанка, вбежала неожиданно, опустилась на колени и низким поклоном извещает о приходе Тамадати – моего друга Канада.
И я радостный бегу навстречу.
Каждый день вечером он приходит ко мне и подолгу с неустанным воодушевлением рассказывает о своей древней Ямато, о гордых самурайских временах, об утраченном былом, иногда Канада поет протяжно и угрюмо нагаута – долгие песни и крошечные танка и хайкай, воскрешая ушедших с веками мастеров нетленного слова.
В этот вечер у нас есть особая тема: о странном душелюбце чудовищном Каппа.
Среди моих старинных лубков, собранных у антикваров на Гинзе и в случайных предместных лавчонках, есть небольшой лубок, изображающий Каппа. Мне говорили, что этот лубок сделан с одной из работ бессмертного Хокусая.