Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 3)
Недавно, когда мне пришлось особенно тяжело, я решил выпить жидкость, хотя мало верил словам странного китайца; и мне почему-то казалось, что жидкость – ядовита. Но я все-таки решился, – смерть не пугала меня.
Остался один. С трудом раскрыл пробку, поднес склянку к губам… Ах, как одурманил меня запах… Да, смерть, смерть! Я ясно понял, что жидкость ядовита. Как странно: мне захотелось подойти к зеркалу… Неужели для того, чтобы видеть смерть? И я подошел. Снял зеркало со стены. Руки так дрожали, дурманил запах… Вдруг зеркальце соскользнуло с рук, задело склянку и, вместе с ней, на мелкие кусочки разбилось о паркет.
Женщина, которая выметала осколки зеркальца, была так грустна, так печальна. Конечно, – она суеверна. Но почему я сам полмесяца пролежал в постели, изредка приходя в сознание?..
Склянка Тян-ши-нэ, хранившая смерть, неужели только ты могла привести меня к концу моих надежд и мучительного непонимания жизни?..
Сон*
Не было сил…
Я решил покинуть родной горох, обмануть близких и где-нибудь покончить с собой.
Была последняя ночь – утром рано я должен был уезжать. Я приготовил яд, спрятал его в карман пояса и с ним лег в постель.
Я уснул…
…Я вошел в маленькую, пустую, грязную комнату; с потолка, в углах комнаты, капала какая-то грязная жидкость, на стенах дрожали серые грязные тени. Жутко было. Отовсюду ползли тени. На полу скользило что-то холодное, мерзкое. Я нервно ходил из утла в угол. Мне было так тяжело. Я слышал, как билось мое сердце и, казалось, вся комната стучала давящим эхо его ударов. Голоса, казалось, была полна червей, – я глубоко, с болью чувствовал каждую мысль…
Было так трудно дышать…
Так тяжело…
И я вспомнил, что у меня есть яд. Я взял порошок, смочил его капающей с потолка водой (не все ли равно?) и быстро проглотил.
Я умер. Сердце остановилось. Ничего не чувствовал, ничего не слышал, не видел. Я думал, – думал без страданья о чем-то пустом, простом, о ненужном…
Вдруг в груди тихо оборвалось, страшная боль сдавила сердце… Я проснулся, проснулся со стоном…
На груди моей лежала и мирно мурлыкала наша большая, домашняя кошка…
…Я решил жить. Остался в родном городе.
Теперь я люблю жить и страшно боюсь смерти. Ценю страданья, но бегу их, ищу радости, ищу красоты, истинного.
Я не хочу умирать: – я видел близко смерть.
Токийские наброски*
Капли еще с сумерек застучали по окнам, по крышам, в улицах – всюду.
Когда зажгли лампы в домах и фонари на улицах, – дождинки мягче шумели по мостовым… на камнях уже дрожали лужи.
И лучи огней вмиг запрыгали весело и бойко на мокрых каменьях и в корявых лужах.
Я сел в коляску. Курума[1] спрятал меня от дождя в черные стены коляски и побежал по улицам и переулкам.
В окошечке передо мной прыгала его черная шляпа… Вдали мелькали, перебегали по лужам желтые, бледные, фиолетовые, красные – пятна огней.
Иногда мимо, с ворчливым грохотом, быстро проносились пасмурные, желтые вагоны трамвая.
То вдруг бешено и бесшабашно мелькали автомобили, врезаясь в дождь огненными глазами, рыча, как раненые звери – протяжно, жестоко, взъяренно.
Я смотрел – в три щели окон, по которым, как по щекам, скатывались крупныя дождинки.
Смотрел и бессвязно-отрывочно думал, тягуче, иногда скачками тосковал по привычке.
По черным стенам и пасмурным окнам прыгали, дробились, трещали назойливо, настойчиво и монотонно капли дождя.
А передо мной все прыгала-плясала дразняще-бойко круглая, как блин, шляпа курумы.
Изредка в щели – ко мне пробивались брызги, ложились ласково, мягко, как улыбка, на щеки, волосы, на шею… – бодрили, утешали на миг…
Думал сосредоточенно, но неустойчиво, иногда нервно, сжимая ноготь зубами…
Чувства перебивали мысль, вырывались вдруг и с ними – на лбу и меж бровей выступали морщины. Мешали чувства и морщины… Я терял мысль. Но разогнав морщины, снова думал, слушая музыку капель.
Было удобно думать. –
Я привык к дождю и к его прыгающей шляпе… иногда только – трамваи и автомобили пугали мысль…
Я думал о красоте, о дождливых вечерах, о вчерашнем дне, о моем галстухе, о какой-то девушке, которая с зонтиком переходила улицу, о зонтиках, о Ницше, об английском языке, о тротуарах, о пиве и еще, и еще… – так много и разнообразно думал, думал, думал… все думал и тосковал по привычке, почти машинально.
Подумал о чем-то нечаянно и захотелось декламировать свои стихи.
Прочитал вполголоса, с мимикой, жестикуляцией, конечно, – сдержанной – соответствующей…
Досадовал, что никто не слышал! – Вышло очень, прямо на редкость, удачно…
Зевнул вдруг…
Не успел оправить лицо, помятое зевком, как курума остановился, – приехал.
– Сколько?
– Семьдесят, – ответил курума.
В оправдание провел рукою по горячему лбу, а другой ткнул в дождь и на мокрую коляску.
Я взглянул на его профессионально-привычную улыбку… И вдруг понял, что и он тоже всю дорогу думал, думал, думал под дождем!..
И – он!!!
– Боже! о чем он думал?! О своей, – вчера умершей жене, о 70 заработанных иенах?!.. Или, быть может, как я, небрежно тосковал и думал наугад, зря… а икры мокли и ныли!
30 апреля н. ст. 1918 г. Ночь.
Токио. Аказака. Б.-З.
Мартелии*
27 ст. ст. Январь 1918 год.
Гнилой Угол
Хай-шин-вей
Комната Таланы Сольвейг
Сос
ВЕНЕДИКТ МАРТ
ЭДГАРУ ВЕНЕДИКТОВИЧУ
МАРТУ
моему первенцу покойному
сыну.
Жених черный
Я зимой на кладбище поймал Ворона.
Он прожил со мной до весны.
На исходе Марта я купил два обручальных кольца. –