Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 12)
– «А дядя-то вернулся к тебе с долгом, – ишь!»
Чудно стало Син-дзы – он и проснулся, как раз в ту минуту, как в комнату вбежал работник его – Гун-дзы.
Впопыхах говорит Гун-дзы – себе наперебой:
– «Новость у нас, хозяин… – только что кобылка жеребчиком разрешилась…»
И побег с работником в конюшню.
Бежит, сердце придерживает – рука на груди…
Ну и порешил Син-дзы, что дядя покойник въютился в жеребенка-то, и явился в его двор – отрабатывать долг свой. Порешил, так и жеребеночка «Дядей» прозвал.
«Дядя» подрастал в заботе неотрывной Син-дзы и его работника.
Приказал Син-дзы кормить его только отборным овсом, не утруждать, лаской встречать, слова нежные перебирать, ладонью по мордочке проводить и пуще всего, всей скотинки беречь, холить.
И выходили «Дядю» в стройного уверенного красавца жеребца – на восхищение всякого, кто взглянет-заглядится, на радость достойную Син-дзы.
Пришла пора приучать к работе «Дядю» – не стоит, а ходуном пляшет без дела, просится, на волю подбивается.
И вывел Син-дзы коня на пашню…
Ходит в полосе Син-дзы за «Дядей», улыбается, радуется: – что за конь!!. – Как человек все понимает, ко всему догадывается, и обойдет, где след; остановится-то вовремя, и свернет толком, как раз у межи, – никак на чужь соседову не переступит, и не помнет, чего мять – не дело, и нет в нем устали! Ну, такой конь ладной!!. степенная тварь!.. не конь, а – нахождение!..
Подойди кто чужой не так – с обидою, – и не отступится, ухом не дотронется – не дрогнет, – куды!.. – нет. А, вот, скажи ласково, с сердцем: «отойди Дядюшка» – и отойдет в сторонку, смотрит натянуто, выпрашивая, – «не надоть, де, еще чего?» «Назад, Дядька» – и отступит, повернется, как надо… Такая тварь суразная!
Что и за конь! И всяк диву дивуется, Син-дзы похлопывают, за коня одобряют.
Засуетился как то Син-дзы на ярмарку, – через два села объявлялась.
Кобыла как раз занемогла – пасмурнится, неможется; – куда там через два села, на село не доскачет.
– «Ну», – думает Син-дзы: «что задумываться – „Дядю“ впрягу, хоть и даль – пристанет Дядюшка, что ж станешь делать, коль на „надо“ угораздило».
Так по причине и довелось с «Дядею» на ярмарку съехать.
Вкруг припоселкового колодца на поле пораспахнулась большая бойкая ярмарка, – на году первая.
Народу, – ни пройти, ни проехать…
Распряг Син-дзы передышать «Дядю» и так пустил, без привязи, – уж больно надеялся на него: «никаких хлопот не допустит – умная конь!» – думал Син-дзы.
И, как раз, точно человек, переступая в сутолоке промеж, людей, телег и товаров всяких, запросто по земле накиданных, заходил «Дядя», важно так по ярмарке, словно к чему то прицениться желая.
Люди дивятся, толкуют на него:
– «Ладной конь!» –
– «Добрый конь!» –
– «Крепкой конь!..» –
Так со всех сторон и сыплется.
Тот в зубы заглядит.
Иной по морде к ноздре растопыренной ладонью проведет…
Этот шлепнет любя по заднице – опрокинутой пятерней костяшками.
А вот и овса в горсточке к зубам сунут…
– «Не продажный ли коняга?!»
– «Дурной продавать такого»…
Увлекся Син-дзы закупками да сговорами с купцами, «Дядя» и отстал от него в сторону.
И не думает о коне.
Только вдруг зазвенело, зашумело, затрещало – поодаль. А потом – и крик, и шум неладный с того же места… разобрал: – коня на чем свет костят…
Вздрогнуло сердце… Син-дзы – ну на шум.
Так и есть: «Дядю» за уздечку сдерживает кто-то, а «Дядя» отбивается, по черепкам горшечным перебитым переступает боком, – не дается…
А вокруг народ ходит, без толку переспрашиваясь…
Пропустили Син-дзы к коню, – узнали – его конь.
Не успел протискаться, – с криком налетел к нему горшечник, старый знакомый из соседского села – корявый Ван-вей…
– «Это твоя, сказываешь?!. Эх, ты пень расторопный!.. Разве можно шалопаю такому волю отпускать?! Голова твоя сучковатая! Коня такого спелого, по чужим товарам хозяйствовать допускать, голова твоя молодая!.. Ишь, – он все мое добро распотрошил – три горшка пощадил. Поплатишься ты, голова твоя заштопанная! – Не то, коня отберу!»
– «Не кипятись, Ван-вей. Ведь ты не конь – горшки разбивать! Проглоти на минуту язык, коль выпирает, аль откуси малость… Что ж делать – заплачу тебе сполна, – мой конь! Сосчитай расход, – займи язык, чтоб зря на воздухе не болтался…»
– «Ну и заплатишь!»
Горшечник принялся пересчитывать цену перебитой посуды. Насчитал семь рублей двадцать копеек и вымолвил.
Впервые огорчил «Дядя» Син-дзы. Син-дзы взял коня под уздечину, отвел печально и замотал головой:
– Что же, Дядюшка, ты сделал со мной. В какой расход ввел меня! Отдам, вот, деньги и не останется на покупки, – так с голыми руками и вернусь в фанзу!.. ох, Дядя, Дядя!
Подслышал и залюбопытствовал горшечник:
– А к чему ты его? дядей называешь? Ведь, я с твоим покойником дядей в ладах жил. Не пристало обижать покойника – лошадью обзывать, голова твоя молодая.
Син-дзы порассказал Ван-вею все: и про дядины рассказы о долге, и про сон, и про рождение дядьево через жеребца…
Полез было Син-дзы рукою за пояс – деньги вынуть, но горшечник вдруг обмяк, схватил его за руку, остановил:
– Не трудись, Син-дзы… не надо мне вовсе твоих денег… Я, вишь, твоему дяде покойничку так и остался, не выплатил, а был должен как раз 7 р. 20 к. – копеечка в копеечку… Вот он и пришел за своим долгом… квиты теперь…
Распечатанные тайны*
Женщина
Я много ласкал их, – и всегда они были непонятны мне. Если я понимал на миг, то не мог ласкать больше – ибо тогда моя ласка унижала их и пригибала…
Я целовал ноги, колени, живот, руки, глаза, рот – все у женщин, но никогда не целовал их пятки и за ушами…
Когда поцелую пятки и за ушами, тогда женщины будут скучны мне и не нужны.
Впрочем, я полюблю горбатую или шестипалую.
Женщина под одеялом всегда виновата пред тобой, если ты думаешь молча. – Зажги лампу или спроси ее о чем она думает. Это ее отвлечет и утешит.
Когда женщина зевнет, спроси ее о ее любимом цвете платья – она растеряется и полюбит тебя на миг – до следующего зевка…
Тогда ты зевни вслед за ней и она будет ревновать и бояться тебя…
Ты победил ее. –
Можешь тушить лампу…
Женщина, если умна, – несчастна или скучна, как пень.