Венди Холден – Сто чудес (страница 51)

Если кто и проявлял доброту ко мне, то это чешские узницы, недавно привезенные из Бухенвальда. Они отличались от нас лучшим здоровьем, поскольку им не пришлось пройти через Терезин, Освенцим и рабский труд, как нам. Поэтому они выполняли задания, на которые у нас недоставало сил: носили суповые бидоны, убирали мертвые тела, таскали воду. К концу марта кто-то из них сделал колоду Таро, узнав про нашу «прорицательницу» Клару, которую транспортировали в Бельзен вместе с нами, – и мы все стали упрашивать ее погадать. Сперва она перепугалась и объявила, что поклялась больше не заглядывать в карты, но, видимо, положение стало столь тяжелым, что после наших уговоров она неохотно разложила их перед собой.

– Когда наступит конец, Клара? – спрашивали мы, пользуясь словом на иврите Sof.

К нашему удивлению, она подняла взгляд от карт:

– 15 апреля немцы уйдут.

Мы не очень-то поверили, лишь некоторые из нас приняли это за настоящее пророчество. Я поспешила поделиться новостью с матерью.

– Пятнадцатое апреля – всего через несколько недель. Нам просто нужно дожить.

Слабая, в жару, она посмотрела на меня как на безумную.

В следующие дни мать была близка к смерти. Я слишком ослабела для того, чтобы таскать трупы, а их стало так много, что люди складывали их штабелями прямо у бараков. Без дополнительной пищи мы все делали в полубессознательном состоянии, пытаясь не думать о еде и потеряв счет времени. Уборных не было, мы ходили справлять нужду там, где могли.

Однажды вечером в середине апреля эсэсовцы заявились в лагерь. Вероятно, они уложили униформы и личные вещи в тюки, и теперь им нужны были носильщицы до железнодорожной станции. Я не думала, что достаточно сильна для этого, но вызвалась в надежде получить что-нибудь поесть. Как обычно, нас повели маленькими группами по пять человек, с опущенными головами, так что мы видели только того, кто шел непосредственно впереди. Я уже привыкла не оглядываться и не знать, где иду.

Уже почти стемнело, когда мы вернулись со станции. Я замыкала цепочку. Не помню, услышала ли я шум мотора и колес, но машина СС рванулась вперед и задела мои ноги. Я ничего не почувствовала и не посмела остановиться, но, когда я вернулась в корпус и легла рядом с мамой, кто-то закричал, что я обмочилась. Однако я контролировала себя, просто из ноги у меня текла кровь. На колене была рана в несколько сантиметров длиной, от которой у меня на всю жизнь остался шрам. Мне дали грязную тряпку приложить к ране; наутро нога ужасно распухла, я едва могла стоять.

В лагере был заключенный-врач, и кто-то из знакомых попросил его обследовать мою ногу, но ему разрешалось иметь дело лишь с одним или двумя пациентами за день и только из числа тех, кто мог еще выжить. Он взглянул на меня, «мусульманку», и не стал оказывать помощь. Перекличка начиналась в шесть утра и продолжалась бесконечно долго, и меня очень пугало, что я не сумею простоять все это время. Кое-кто из женщин помог мне, они незаметно поддерживали меня на ногах. Мы ждали немцев час, другой, третий, но они так и не пришли. Мы постояли еще немного, прислушиваясь к пальбе на расстоянии, но так никто и не появился.

Люди начали радоваться, и кто-то спросил: «Какое сегодня число?»

Более сильные бухенвальдские заключенные искали охрану. Когда они воротились, то в счастливом возбуждении сказали, что, похоже, в нашей части лагеря нет ни одного нациста, дозорные вышки пусты. Все прямо как помешались, кричали, смеялись, пели и танцевали. Некоторые устроили рейды с целью найти пищу, но мы с мамой просто потащились обратно в корпус, слишком слабые, страдающие от боли. Мы не могли ничего делать.

Но и лежа там, мы испытывали огромную радость от того, что были наконец свободны, – беспримесную радость, которую можно почувствовать только в самое мрачное время. Она усилилась от известия, что бухенвальдские чехи отправились на немецкие склады и принесут нам что-нибудь поесть. Потом плохие новости: немцы не оставили никаких припасов и отключили подачу воды. Не нашлось ничего, кроме небольшого количества муки, и заключенные испекли хлеб на стоячей воде, но его было мало. Свеклы в поле тоже уже не осталось. Есть и пить было нечего. Немцы попросту бросили нас умирать.

Пронесся слух, что в лагере объявились молодые венгерские солдаты с белыми нарукавными повязками. Они говорили, что они «нейтральные» и что им поручили распоряжаться здесь. Мы посчитали, что поручили им это немцы. Самые сильные из заключенных тут же толпой преградили венграм проход, и те начали стрелять вслепую по банкам, пытаясь спастись от линчевания. Похоже, этих венгров, вовсе не нейтральных, послали нас прикончить. И мы боялись, что их появление с оружием на пороге наших бараков – лишь вопрос времени.

Мы попрятались по корпусам, ожидая развязки. Войска союзников, судя по шуму орудий, удалялись. И это наполняло нас ужасом. Никто не шел к нам на выручку. Моя мать потеряла всякую надежду. У нее уже начались тифозные опухоли, а я заверяла ее, что англичане или американцы скоро придут. Но она повторяла: «Нет, вернутся немцы. Они вернутся». Я умоляла ее не сдаваться, подождать еще хоть немножко.

Эти три последних дня были самыми страшными, потому что мы обрели надежду и опять лишились ее. Я думала, что моя мать умрет, прежде чем нас спасут, и наше избавление наполовину было невыносимо. Мне казалось, что я тоже почти наверняка умру, и меня это уже не беспокоило.

Днем позже мы услышали грохот танков и грузовиков и поначалу перепугались, что произошло худшее. Мама в полубессознательном состоянии бормотала: «Это немцы! Это немцы!»

Я разозлилась на нее: «Тебе обязательно быть такой пессимисткой? Вдруг это англичане или американцы».

Когда люди выбежали к грузовикам, они от счастья не верили своим глазам.

В грузовиках сидели британские солдаты. Они наконец пришли к нам на помощь. Это было 15 апреля 1945 года, как и предсказала Клара.

Мы обрели свободу.

Я ЦЕЛОВАЛА горевшую в лихорадке мать от радости. У меня самой не оставалось никаких сил встречать освободителей, однако я как-то сумела подняться и выбраться наружу. Чистые, здоровые британцы, одетые в военную униформу, казались видением.

Позже я узнала от пилота и старших офицеров RAF, как англичане попали в Берген-Бельзен. Немцы, управлявшие лагерем, знали, что война почти окончена, и попытались заключить сделку с британцами. Они рассказали им об эпидемии тифа и предложили обходить лагерь стороной. В обмен на сделку они обещали, что нейтральная сторона позаботится о последних заключенных.

Когда британцы узнали, что несколько узников застрелены, и изучили снимки с воздуха, на которых разглядели штабеля трупов, командование решило послать отряд в Берген-Бельзен, чтобы выяснить, что там происходит. Если бы этот отряд не послали, мы бы все умерли.

Мы столпились вокруг потрясенных солдат, плача, смеясь и прося у них какой-нибудь пищи. Они отдали нам весь свой паек. Мне бросили жестянку жирного мяса, которое я тут же съела и не умерла. Со многими другими дело обстояло иначе, они умирали, поскольку их пищеварительные системы от долгого голодания уже не могли ничего усваивать. Еда убивала их.

Вспоминая уроки английского, которые мне давал отец, я попросила солдат о помощи. Узнав, что я говорю на их языке, они посадили меня в одну из машин и отвезли к старшим офицерам, чтобы я рассказала, что произошло в лагере. Я, как умела, объяснила, а затем стала умолять их послать врача к моей матери.

Офицер медицинской службы выписал рецепт и указал дорогу к передвижному диспансеру, где я могла получить лекарство для матери. Я двинулась в том направлении, но и у меня были жар и опухоли, к тому же я едва держалась на ногах от истощения. Через несколько сот метров я захотела передохнуть в тени березы, села на землю и потеряла сознание. Я пришла в себя несколько часов спустя. На меня никто не обратил внимания: всего лишь еще одна больная заключенная в лагере среди пятидесяти-шестидесяти тысяч других, и 10 000 трупов, лежащих рядом с живыми. Я продолжила путь к диспансеру, а потом, получив лекарство по рецепту, поспешила обратно, к матери.

Когда я очутилась в корпусе, то, к своему ужасу, обнаружила, что наши нары пустуют. Я в истерике закричала:

– Где она? Где моя мать?

Девушки рассказали, что ее увезли на грузовике медицинской службы. Я опять потеряла сознание от мысли, что она умерла или умирает, а я не могу быть при ней.

Очнулась я в кровати с чистыми простынями и настоящим матрасом – предметами роскоши, недоступными мне с отъезда из Пльзеня. Минуту-другую мне казалось, что я попала на небеса. Я не представляла, где я и сколько времени провела в обмороке. Мучаясь от тифа, я ничего не могла сделать, но подивилась всему произошедшему. Мое тело отмыли от грязи, на меня надели накрахмаленный белый халат. И я надеялась, что моя мать неподалеку и что о ней тоже позаботились.

Невероятно, какую организованность проявляли британцы, занимаясь делами лагеря, заваленного трупами, с тысячами заразных больных. Этого мне не забыть, я не перестану восхищаться ими. Они состояли в действующей армии, война еще не закончилась, но британцы не бросили нас на произвол судьбы. Медицинского персонала не хватало, поэтому все стремились помочь, в том числе солдаты, превратившиеся в медбратьев, как только они увидели масштаб несчастья. Англичане быстро и толково хозяйничали в немецком военном лагере и завладели вообще всеми крупными зданиями в округе.