Венди Холден – Сто чудес (страница 48)
Последнее слово было не за коммунистами.
Нам, к нашему унынию, шанс на перемены казался маловероятным. Брежнев крепко держал в руках власть над Россией и зависимыми странами. Дубчек пропал. Мы думали, что Брежнев и его правительство осознают: предпринятое Дубчеком в Чехословакии – прогрессивно. А они отбросили страну на десятилетия назад. После оккупации настала серая эпоха, безрадостная эпоха запретов. Повсюду чувствовался упадок духа.
До 1985 года, когда в Кремле появился Михаил Горбачев, никто не понимал, чего пытался достигнуть Дубчек. Мы, как и с 1939 года, были в рабстве у диктаторов. Между периодом до Пражской весны и периодом после существовала жуткая симметрия. Однако, как и все рабы, даже наиболее запуганные режимом, мы всё же грезили о свободе и вели себя иногда шутливо и насмешливо.
Как сказал мне Виктор: «Никто не может вечно быть рабом».
В годы вслед за советским вторжением Виктор и я получали с Запада много писем, где нас хвалили за то, что мы остались в Чехословакии. Наши друзья писали: «Ваш народ нуждается в вас. Вы даже не представляете, как важна для него ваша музыка».
В то время работало только две телестанции, одна с беспрерывной коммунистической пропагандой, другая – передававшая в основном классическую музыку, поэтому любой недовольный коммунистами или сытый по горло их краснобайством переключал канал на музыкальный.
Меня уже показывали несколько раз по телевизору, но, когда я получила статус международной знаменитости, приглашать в студию меня начали чаще. Мне даже предложили принять участие в серии программ, посвященных значению Баха, что включало в себя и разыскания, касающиеся его жизни, и людей разных классов, страстно любящих его музыку, на экране. Мне это нравилось, потому что обычные люди признавались мне: когда они впервые встретились с Бахом, заглянув в церковь или придя в концертный зал, – это изменило для них мир. Один мужчина сказал:
– Я точно услышал голос свыше, поведавший мне, что Баха будут играть в церкви всегда.
Среди прочих знаков престижа я получала оплату в чеках
Сперва меня не хотели выпускать за рубеж, но пару раз все же разрешили выехать с Йозефом Суком, и ни он, ни я не знали, почему в одних случаях нам отказали в визе, а в других – нет. Через какое-то время я встретила знакомого, влиятельного коммуниста, и он сообщил:
– К счастью, мы решили твою проблему.
– Мою проблему? – удивилась я.
В ответ удивился уже он:
– А ты не знаешь? Было заседание Центрального комитета, и кто-то предложил не пускать тебя больше за рубеж, потому что ты не член партии, твои выступления финансируют капиталисты и вся твоя слава – всего лишь продукт западной пропаганды. Предложили, чтобы комитет поддержал другой дуэт скрипача и пианиста. Но потом кто-то спросил: «А стоит ли идти на такой скандал?» И все решили, что не стоит.
В комитете понимали, что на Западе зададут слишком много вопросов, если нам внезапно запретят выезжать. К тому же им нужны были наши деньги, наш международный престиж, и они позволили по-прежнему гастролировать, но все же чувствовали потребность как-то наказать за связь с подрывными элементами за границей. И постановили, что мы не должны играть на водных курортах. Другого наказания придумать не смогли.
«Нормализация» проходила медленно, и новый директор «Прагоконцерта» руководил отделом классической музыки неплохо, принимал от моего имени приглашения. Я вела мастер-класс в Цюрихе для известных музыкантов, а оттуда могла поехать куда-то еще, например на летний фестиваль в немецком Швецингене в 1971 году, где выступала вместе с Яношем Старкером, венгерским виолончелистом. Было весело, потому что Янош отлично шутил. После фестиваля я переоделась к ужину, но из обуви пришлось надевать золотистые концертные туфли, потому что обычные я оставила в запертом замке. На следующий день я давала мастер-класс. В дверях появился Янош с туфлями в руках и, подмигнув, сказал:
– Зузана, ты позабыла это прошлой ночью.
Раздался общий смех.
В руках директора «Прагоконцерта» я была словно марионетка, он звонил и говорил: «Ты летишь в Армению на три недели, с такого-то числа по такое-то». Как правило, мне выбирать не приходилось, но все же кое-куда я не хотела ехать. Когда в 1970 году меня отправляли в Турцию, Виктор неожиданно вмешался:
– В Турции эпидемия холеры. Я позвоню в дирекцию и скажу им, что ты туда не поедешь.
Однако результат оказался неожиданным.
– Ну что ж, хорошо, – согласились в дирекции. – В таком случае она едет в Иран.
Я прилетела в Тегеран, когда еще правил шах, а не аятолла Хомейни. Прекрасный город, немного напоминавший Париж, полный элегантно одетых женщин и дорогих машин. Представитель чешского посольства вручил мне огромный букет, ко мне все относились очень любезно. Я надеялась, что никогда не попаду туда вновь.
Пражская академия предложила мне должность ассистента преподавателя, но без какой-либо учебной деятельности, потому что клавесин как отдельный предмет еще не изучался. Поэтому, когда Братиславская академия музыки позвала меня преподавать, я предпочла ездить туда на ночном поезде и проводить занятия один день в несколько недель. Это продолжалось пять лет, пока меня не сменил мой ассистент, но словаки были очень добры и пообещали, что в Братиславе для меня всегда найдется местечко.
Еще меня постоянно звали на Баховскую неделю в немецком Ансбахе, относительно новый фестиваль, проводившийся тогда клавесинистом и дирижером Карлом Рихтером. Я играла там все, от «Гольдберговских вариаций» и «Бранденбургских концертов» до «Хорошо темперированного клавира» и «Инвенции № 1 в до мажоре». После этого я получала приглашения из разных стран, на баховские и другие фестивали в Лейпциге, Гейдельберге, Франкфурте, Бате и Орегоне и в СССР, и за все хорошо платили.
Государство отбирало у меня почти восемьдесят процентов иностранной валюты, но не могло наложить лапу еще и на то удовольствие, которое мне приносили сами выступления. За работу мне платили кое-какие деньги чешскими кронами, и этого было достаточно. И Виктор получал удовлетворительные гонорары за свои сочинения. Власти, осведомленные о нашем финансовом состоянии, считали, что нам не надо особо роскошествовать, однако я и Йозеф Сук, вероятно, все же были наиболее высокооплачиваемыми чешскими исполнителями классической музыки. И главное, что я наконец купила клавесин, так что мы продали рояль и приобрели инструмент фирмы «Аммер» в Восточном Берлине. Теперь я могла играть дома сколько душе угодно. Этот же клавесин я брала с собой на гастроли. Я срослась с ним крепче, чем с другими инструментами, пока в восьмидесятых не приобрела клавесин работы немецкого мастера Георга Цаля.
Однажды меня вызвали в Министерство культуры и сообщили, что приезжает советская преподавательница «послушать» мои уроки в течение полугода. Мне не разрешали обучать чешских студентов или сколько-нибудь значимых людей из соцстран, но один мой коллега из СССР, преподававший игру на органе, посылал мне русских учеников на классы клавесина. Преподавательница приехала, стала ходить на мои занятия, делать заметки. Ее сопровождала переводчица, красивая блондинка с великолепными косами. Я прозвала переводчицу русским словом «бабушка».
Два часа я подробно объясняла, чему посвящены мои уроки, и тогда преподавательница сказала негромко по-английски: «Вам не стоит распинаться. Бабушке просто хочется легкой жизни. И это не ее волосы, она носит парик, чтобы выглядеть совсем на русский лад». Мы подружились и поддерживали связь, а когда я приехала в Минск, она водила меня в музеи и на подпольные концерты. Надо было дождаться, когда мой переводчик уснет, чтобы я могла улизнуть. Это была очень милая женщина, и ее дочь звали, как и меня, Зузаной. Зузана погибла в 1986 году во время Чернобыльской катастрофы.
Мои странствия и концерты продолжались, но я редко понимала, что происходит за сценой. Один мой знакомый по «Прагоцентру», виолончелист, работал в Министерстве иностранных дел, и, к счастью, такие люди тоже испытывали чувство солидарности со мной.
Однажды в семидесятых он пригласил меня в свой кабинет и показал письмо из чешского посольства в ГДР, в котором говорилось, что я слишком часто бываю в Восточной Германии и даю там слишком много концертов. В этом письме требовали, чтобы мой знакомый воспрепятствовал моим дальнейшим поездкам туда. Со смехом он порвал бумагу и выбросил клочки в корзинку для мусора.
ВИКТОРУ ТОЖЕ дали возможность работать, а иногда и выезжать за границу. В шестидесятых он как-то раз был выбран в члены жюри композиторского конкурса в Париже. Его попросили назвать лучшие чешские музыкальные произведения.
Мы сидели на кухне за столом, заваленным нотами, и он сказал мне, что отобрал три произведения для конкурса. Одно принадлежало коллеге, который когда-то поносил его и тем самым лишил преподавательской работы в Академии.
– Ты это серьезно? – ошеломленно спросила я.
– Да, конечно. Музыка хорошая.