Велислава Чернова – Зов полуночницы (страница 6)

Внутри храма было прохладно, но не морозно. Пахло воском и старым деревом. У алтаря — лампадка. На стенах — иконы, тёмные от времени. Старушка показала Корнееву на скамейку у стены.

— Меня Глафирой Никитичной зовут, — сказала она, садясь напротив. — Я тут вроде сторожихи. Слежу, чтоб не воровали, и чтоб лампадка не гасла. Раз в месяц батюшка из района приезжает, тогда служба.

— Глафира Никитична, — Корнеев говорил тихо, под церковные своды. — Я по делу приехал. Хочу понять, что в деревне происходит.

— А что происходит? — она наклонила голову. — Ничего особенного. Деревня помирает. Стариков много, молодых мало. Дети рождаются — умирают. Так бывает.

— Не «так бывает», — мягко возразил Корнеев. — Трое за полгода. В деревне на сто человек.

Глафира Никитична долго молчала. Потом сказала, не глядя на него:

— Полуночница вернулась. Вот и всё, что я могу сказать.

— Что это?

— Дух, — она перекрестилась. — Старый дух. Жадный. Приходит к младенцам по ночам, ворует у них дыхание. Меня моя бабушка ещё пугала ею, когда я маленькая была. Говорила: «Если ребёнок ночью пищит — не вставай. Это Полуночница его щекочет, чтобы мать встала и оставила колыбель открытой».

— Откуда она взялась?

— Никто не знает, — Глафира Никитична посмотрела на лампадку. Огонёк её колыхался — словно от сквозняка, хотя двери и окна были закрыты. — Никто не знает, откуда она. Знают только — её можно позвать. Если найдётся, кому. И тогда она остаётся.

— А кто здесь её позвал?

Старушка молчала долго. Очень долго. Потом — почти шёпотом:

— Я не скажу. И никто в деревне не скажет. Боятся.

— Степанида Власьевна?

Старушка вздрогнула. Подняла на Корнеева глаза. И в этих чёрных, острых, выцветших глазах он увидел: попал.

— Я ничего не говорила, — сказала она быстро. — Я ничего не знаю. Идите с Богом. И вашу… Марфину дочь… скажите ей: пусть бережётся. В деревне есть те, кто рад её приезду. И те, кто — нет.

— Кто — нет?

— Те, кто помнит, как горел дом её матери, — Глафира Никитична встала. — А теперь идите. Мне работать. Лампадку поправлять.

Корнеев встал. Кивнул. Уже у двери оглянулся.

— А вы тогда были? Когда сожгли?

Старушка повернулась. Долго на него смотрела.

— Была, — сказала она. — Бежала тушить. Не успела. Я тогда — единственная, кто бежал. Остальные — стояли и смотрели. И я тоже стояла, потом, когда поняла, что не успеть. Простите меня, Господи.

И перекрестилась снова. Корнеев вышел.

* * *

Он шёл обратно по тёмной улице — к дому Зотовых. На востоке уже зажглись первые звёзды, мелкие, колкие. В одном из окон, за тюлевой занавеской, мелькнуло лицо — старуха смотрела на него, не отрываясь. Когда он поравнялся — занавеска дрогнула, опустилась, и лицо исчезло.

«Марфина дочь вернулась» — это знала уже вся деревня. И каждый сейчас решал, что с этим делать.

У дома Зотовых на крыльце стояла фигура — женская, в длинном тёмном пальто, в платке. Спиной к Корнееву. Он подходил — фигура не двинулась. Когда он уже почти подошёл — обернулась.

Это была женщина лет шестидесяти. С круглым лицом, с тёплыми морщинистыми глазами, с румяными от мороза щёками. В руках она держала корзину, накрытую полотенцем. От корзины шёл запах — мучной, горячий, домашний.

— Здравствуйте, — сказала она ласково. — Вы, наверное, Дмитрий? Я — Степанида Власьевна. Узнала, что Василиса приехала, — не утерпела, прибежала её повидать. И вот, пирогов принесла. С капустой и с курицей. Свежие, только из печи.

Корнеев смотрел на неё. Лицо — доброе. Глаза — тёплые. Голос — мягкий, певучий. И при всём этом — кожа у него на затылке поднялась. Эта женщина — на которую он смотрел сейчас — стояла в семьдесят третьем году над колыбелью больного младенца и шептала имя Полуночницы. И сейчас, тридцать с лишним лет спустя, она пекла пироги и приходила в дом, где младенец каждую ночь перестаёт дышать.

— Заходите, — сказал он, открывая дверь.

Степанида Власьевна вошла. И на крыльце — в этот момент — Корнеев услышал, как сзади, у дальнего забора, тоскливо завыла собака. Низко, длинно, по-волчьи.

Это был первый собачий голос, который он услышал в Заречье за весь день.

* * *

Василиса увидела Степаниду — и Корнеев заметил, как она замерла. На долю секунды. Потом — справилась. Шагнула вперёд, обняла старуху. Степанида тоже обняла её — и заплакала.

— Деточка, — повторяла она. — Деточка моя. Сколько лет, сколько зим. Я тебя сразу узнала бы — ты вся в Марфушу. Глаза те же, волосы те же.

— Здравствуйте, Степанида Власьевна.

— Здравствуй, родная.

Они сели за стол. Степанида развязала корзину, выложила пироги — большие, румяные, аппетитные. Марина суетилась — ставила тарелки, наливала чай. Корнеев сидел молча. Наблюдал.

Степанида гладила Василису по руке. Говорила про прежние времена — про Марфу, про деревенские посиделки, про то, как они вместе ходили в лес за травами. Голос у неё был тёплый, добрый, искренний — Корнеев не мог уловить ни одной фальшивой ноты. И всё же — он чувствовал: что-то не так. Что-то внутри этой тёплой искренности — чёрное, плотное, не названное.

— А я уж и не чаяла, — говорила Степанида, — что ты приедешь когда-нибудь. Ушла ты тогда после пожара — и как в воду канула. Куда тебя дед забрал? В Чернотопье?

— В Чернотопье.

— А я ему тогда говорила, — Степанида покачала головой, — оставь её мне, я воспитаю. Я её как родную любила. Но дед — упрямый был. Своя кровь. Забрал.

— И правильно сделал, — сказала Василиса.

Степанида замолчала на секунду. Подняла глаза.

— Ну, может, и правильно, — согласилась она. — Тебе виднее. А ты теперь — в Чернотопье и живёшь? С Дмитрием Алексеевичем?

— Живём.

— Хорошо, — Степанида улыбнулась. — Это хорошо. Мужик надёжный. Я по глазам вижу.

Корнеев молчал. Он чувствовал, что его «читают». И ещё чувствовал — что-то в этом «чтении» было профессиональным, опытным, годами выработанным. Степанида не просто смотрела — она оценивала.

— Степанида Власьевна, — сказала Василиса. — Я приехала не просто так. Я к Алисе приехала.

Старуха вздохнула. Лицо её опечалилось — мгновенно, как будто она это репетировала.

— Знаю, девочка. Слышала. Я ведь её тоже принимала, Алису-то. Я тут одна повитуха осталась. Маленькая была, в семь часов утра родилась, в августе. Хорошая девочка. Здоровенькая. И вот — несчастье.

— Что в деревне говорят?

— Бабы шепчутся, — Степанида понизила голос. — Говорят — Полуночница вернулась. А я им — глупости говорю. Я им — что в восемьсот пятом году в наших местах тоже была волна младенческих смертей, и тоже шептались — а потом выяснилось, грипп. И в семидесятых — то же самое. Корь, скарлатина, что-то ещё. Дети маленькие, болеют, — что ж тут странного.

— А вы сами как думаете?

Степанида подняла на Василису глаза. И в этих тёплых, морщинистых, добрых глазах Корнеев увидел — на короткое мгновение — пустоту. Холодную, плоскую, ту, что бывает у людей, которые умеют врать давно и хорошо.

— Я, девочка, ни во что уже не верю, — сказала Степанида тихо. — Я слишком много видела. Дети рождаются — умирают. Это жизнь. Зачем духов придумывать? Дух у человека внутри. Если хороший — будет жить. Если плохой — нет.

Василиса не отвела глаз.

— А отпечаток на окне? Откуда он? — спросила она.

Степанида чуть заметно вздрогнула.

— Какой отпечаток?

— Ладони, — сказала Василиса медленно. — Женская ладонь, изнутри. На замёрзшем стекле. Каждую ночь.

— Не знаю, — Степанида опустила глаза. — Я не видела. Марина говорила. Может, ей мерещится. Когда не спишь шесть недель — что хочешь померещится.

— Может быть, — Василиса согласилась слишком быстро.