Велислава Чернова – Пепел Бабьего Яра (страница 8)

Из трещин начал подниматься пепел.

Серый. Тёплый. Лёгкий как пух. Он поднимался медленно, кружился в воздухе, оседал на одежду, на лица, на руки. Много. С каждой секундой — всё больше.

— Дима, что это?! — закричала Алёна. Она не ошиблась — она звала Жаркова по-настоящему, не «Семён», не «Чернокнижник». По-настоящему.

Жарков не ответил. Он смотрел в овраг.

Там, внизу, что-то двигалось. Что-то огромное. Медленное. Тень, заполняющая дно оврага, как вода заполняет сосуд. Тень, у которой были очертания — нечёткие, расплывающиеся, но узнаваемые. Голова. Плечи. Руки.

И два белых пятна, похожих на глаза. Два провала чистого, абсолютного белого, от которого волосы встали дыбом.

Алёна закричала. Пронзительно, на одной ноте, как сирена.

— БЕЖИМ! — заорал Жарков.

Они бросились к джипу. Даже не стали собирать оборудование — камеры, генератор, свечи, книга — всё осталось на краю оврага. Просто бежали. Спотыкались о корни, продирались сквозь кусты, царапали лица ветками.

Жарков завёл машину с третьей попытки — руки тряслись так, что не мог попасть ключом в замок. Газ в пол. Джип рванул по колее, подпрыгивая на кочках, ревя мотором.

За ними, в зеркале заднего вида, Жарков видел, как над оврагом поднимается столб пепла. Высокий, до самых крон деревьев. Широкий. Серый. Как торнадо из праха.

Он жал газ до отказа. Деревья мелькали в свете фар, как призраки.

Добрались до деревни за полчаса. Влетели на улицу, затормозили у дома Марфы. Двигатель заглох — бензин закончился, стрелка на нуле.

Жарков сидел за рулём, дрожа всем телом. Руки тряслись. Сердце колотилось так, что казалось — рёбра не выдержат. Лицо, ещё недавно самоуверенное и наглое, было серым, как пепел, который до сих пор лежал на его волосах, на плечах, на коленях.

Алёна рыдала на заднем сиденье. Тихо, безнадёжно, как ребёнок, который понял, что мама не придёт.

Арсений смотрел в окно, бледный как мел. Глаза его были пустыми. Он видел что-то, что ещё не мог осознать. Что-то, что сломало его картину мира.

— Это было... это было реально, — прошептал он.

Жарков не ответил.

Потому что знал: Арсений прав.

Это было реально.

И он только что совершил огромную ошибку.

Он открыл дверь, которую нельзя было открывать. Произнёс слова, которые нельзя было произносить. И разбудил то, что должно было спать.

Пятнадцать лет он играл с огнём. Пятнадцать лет строил карьеру на чужом страхе. Шарлатан, притворяющийся колдуном. Артист, играющий роль мистика.

Но сегодня ночью огонь ответил.

И Жарков понял: игра закончилась.

Пепел не остановился.

Даже в деревне, в двадцати минутах езды от оврага, он продолжал падать. Жарков вышел из машины, поднял голову. Мелкие серые хлопья кружились в воздухе, как снегопад наоборот — тёплый, сухой, пахнущий костром. Они оседали на крыши домов, на заборы, на листья деревьев.

Деревня спала. Ещё не знала.

Жарков стоял на тёмной улице, весь в пепле, с дрожащими руками и стучащими зубами, и смотрел на небо. Звёзд не было — пепел закрывал их, как занавес.

— Что я наделал? — прошептал он.

Алёна вышла из машины. Шатаясь, держась за борт. Лицо — мокрое от слёз, серое от пепла.

— Семён... — начала она.

— Молчи, — обрезал он. Не зло. Устало. — Просто молчи.

Они зашли в дом Марфы. Арсений запер дверь. Задвинул засов. Закрыл ставни. Как будто это могло помочь.

Жарков сел на пол, привалился к стене. Достал телефон. Руки дрожали так, что он трижды промахнулся мимо иконки.

Открыл канал. Десять новых сообщений. Двадцать. Сто.

«Что случилось?»

«Почему стрим оборвался?»

«Жарков, ты жив?»

Он закрыл телефон. Положил рядом. Экраном вниз.

— Не выкладывай ничего, — сказал он Арсению. — Запись с камер — если камеры вообще уцелели — не выкладывать. Ни одного кадра.

Арсений посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, что это было. И потому что я не хочу, чтобы ещё кто-нибудь поехал туда.

Это были первые разумные слова, которые Жарков произнёс за весь вечер. Может быть — за всю свою карьеру.

Алёна лежала на диване, свернувшись калачиком, накрывшись курткой. Дрожала. Арсений сидел рядом, держал её за руку.

За окном падал пепел.

Жарков сидел на полу, смотрел в стену и думал. Впервые за пятнадцать лет он не знал, что делать.

Впервые за пятнадцать лет ему было по-настоящему страшно.

***

Вечером Корнеев решил обойти деревню. Не ради расследования — ради понимания. Он хотел почувствовать это место. Впитать его, как впитывают запах нового дома.

Деревня была невелика — двадцать три дома, из которых обитаемы семнадцать. Остальные стояли заколоченными, с покосившимися крышами и провалившимися крыльцами. Мёртвые дома среди живых — как гнилые зубы во рту.

Дом Петра Лукьяновича — крепкий, пятистенок, с резными наличниками, выкрашенными когда-то в голубой, а теперь выцветшими до серого. Во дворе — перевёрнутая лодка, сети, растянутые на кольях. У забора — яблоня, старая, кривая, но ещё живая. Пётр Лукьянович сидел на крыльце, курил трубку. Увидев Корнеева, кивнул.

— Гуляешь?

— Смотрю.

— Смотри. Только в болото не суйся. Особенно после заката. Болото — оно своих помнит, а чужих — глотает.

Корнеев прошёл дальше. Дом Нюры — маленький, аккуратный, с палисадником, в котором уже пробивались первые ростки. Занавески — белые, свежие, как будто Нюра стирала их каждый день. Запах — молоко, хлеб, чистота. Из-за забора выглядывал рыжий кот — толстый, ленивый, с наглой мордой.

Дом Фёдора-пасечника — чуть в стороне, ближе к лесу. Десять ульев выстроились за домом, как солдаты в строю. Пчёлы уже вылетели — ранние весенние пчёлы, жужжащие, деловитые. Фёдор стоял среди ульев без защитной маски — пчёлы его не кусали. Он говорил с ними — тихо, ласково, как с детьми.

Дом Кузнецовых — новый, по деревенским меркам. Бревенчатый, с пластиковыми окнами, со спутниковой тарелкой на крыше. Ванька-механик строил его два года, привозя материалы из области. Во дворе — качели, песочница, велосипед. Из окна — звуки мультика. Обычная жизнь.

Обычная жизнь на краю необычного.

Корнеев дошёл до окраины. Здесь дома кончались, и начинался лес. Не резко — плавно, как один мир перетекает в другой. Огороды переходили в заросли иван-чая, иван-чай — в молодой подлесок, подлесок — в лес. Старый, дремучий, непроходимый. Ели и сосны — высокие, прямые, как мачты. Берёзы — белые, стройные, как свечи.

Корнеев остановился на границе — не той Границе, о которой говорила Василиса, а просто на границе деревни и леса. Стоял и смотрел.

Странное чувство. Лес казался... живым. Не в обычном смысле — деревья всегда живые. Живым — в другом. Сознательным. Наблюдающим. Как будто тысяча глаз смотрела на него из-за стволов. Не враждебно. Не доброжелательно. Оценивающе.

«Кто ты? — спрашивал лес. — Зачем пришёл? Останешься?»

— Останусь, — сказал Корнеев вслух. И удивился собственным словам.