Velikaya Lives – Огонь и Я (страница 18)
Будто далекими отзвуками до спящего сознания женщины, донесся грохот снежных обвалов, раскаты грома, гул и усиливающееся эхо гор. Эти звуки природы наполняли ее сон временем, проведенным в экспедиции, и видела она во сне то невидимое, и слышала то неслышимое, что возможно прочувствовать лишь внутренним зрением, основанным на работе подсознания человека, которое посылает ему сигналы в физический мир через сон. Полет мысли Велуши и сила ее энергий были безграничны.
Образ единственного возлюбленного мужчины, как наяву, возник перед ней. По телу Велуши побежали огненные проблески, светом наполняющие сердце. Внутри себя она услышала голос Бабыргана.
– Велуша, Велуша…
– А, – откликнулась она. Ее тонкая эфирная субстанция Души искрящейся дымкой поднялась над телом, прошла сквозь одеяло, встала и, не зная куда двинуться, застыла у кровати белым облаком.
Прислушиваясь к ощущениям, Велуша обхватила голову руками, пытаясь привести мысли в порядок.
– Великий Бабырган зовет меня, я слышу его в глубине сердца – это зов гор, – сонно прошептали женские губы.
Тихо двигаясь по коридору прихожей, опираясь о стены, она ощутила под своими ладонями шероховатые срезы скал. Горы, повсюду вкруг нее были горы.
На ощупь, с трудом дойдя до рабочего кабинета, она подошла к письменному столу, шаря по нему руками, нащупала тумблер светильника и надавила кнопку. На стол, заваленный географическими картами, макетами и схемами, полился мягкий, приглушенный свет. Велуша положила руку на карту и громко прокричала.
– Огромная сила притяжения гор подхватила меня безграничным потоком фантазий, и, покорившись великому зову, я отправляюсь в путешествие, навеянное Вселенной.
Круговорот огненных вибраций пошел от карты, заполняя энергетическими волнами пространство комнаты. Все задрожало, словно множество мелких подземных толчков в одночасье сотрясали землю. Сильные пламенные потоки, набирающие свечение, образовали посреди комнаты искрящийся вихреобразный портал, закрутивший в воронку окрыленную Душу Велуши, и она, взмахнув руками, словно птица, вылетела из комнаты через окно, и полетела над простором гор. В этом полете, она действительно ощутила за своей спиной расправленные крылья и преодолев огромное расстояние, словно знала заранее конечную точку своего пути, сложив их, стрелой пикируя вниз, приземлилась в ущелье Синюхи.
Велуша тихо прокралась в закиданную валежником пещеру, нашла там тайник Гора и извлекла из него старинный фолиант рукописного текста.
Положив на кожаный переплет свою ладонь, она в полутьме пальцами прощупывала вытесненные буквы названия книги и, перебирая тоненькими пальчиками, стала бегло пролистывать страницы, буквы на которых светились неоновым морозным огнем. От понимания смысла информации, хранящейся в книге, ее глаза расширились, а рукопись, находясь раскрытой в ее руках, будто начала оживать. Прямо из книги в нутро пещеры, полился зычный, раскатистый, холодящий все нутро – женский смех. Из книги вырвался снежный столб закручиваемый вихревым потоком, завыл, заплакал и понесся наружу.
Снежинки порхали на книжных листах, и в этой замяти кружились густые снежные облака, с которых летели крупные, похожие на пух – белые хлопья. Одновременно вспышками вырывались со страниц разряды молний и освещали темное пространство пещеры.
В просветах на странице книги виднелось лицо разгневанной Вьюги. Она взмахом рук гоняла снежные облака, выхватывала их из неба и сталкивала друг с другом.
Велуша перелистнула страницу. Из верхнего угла, давно пожелтевшего от времени листа, к центру разворота книги полетела снежная точка, быстро нарастающая в размере. По мере приближения точка приобрела женское очертание лица, которое высунулось наружу.
Хрусталики граненых глаз Вьюги, стеклышками блеснули в полутьме.
На миг замерев, Вьюга внимательно посмотрела в глаза Велуши, по зрительному энергетическому каналу, проникая вглубь души. Ее что – то раздражало, и она попыталась высунуть из книги руки, схватиться ими за книжный разворот и захлопнуться обложками фолианта, но ее пальцы всего лишь проскользили ногтями по листам, оставляя след царапин. Вьюга, злобно расхохотавшись, снова отдалилась, а затем вновь полетела вперед, при этом, вся она из книги вырваться не могла и своими ногами, словно утопала в ее глубинах.
Вьюга угрожающе выставила перед собой руки, и из широких рукавов ее плаща вырвались ледяные стрелы – пики. Остроконечными углами вылетая из книги и ударяясь в каменистую стену, они рассыпались на мелкие осколки и сыпались к Велушиным ногам кубиками льда. От неожиданности Велуша закричала и испуганно захлопнула книжный переплет. Видение исчезло.
Выбежав из ущелья, будто за ней кто-то гонится, крепко прижимая фолиант к груди, Велуша, стоя на краю обрыва, широко расправила крылья и воспарила.
Искрящейся невесомой дымкой Душа Велуши влетела в окно своей спальни и, положив фолиант под подушку, наклонившись к Велушиному уху, прошептала:
– Я для тебя, кое что раздобыла, такую тайну разнюхала, такое узнала, о чём пока ещё никто ничего не ведает, а мне не терпится – страсть как хочется всё тебе рассказать… Только ты, пожалуйста, никому не говори, что эту историю узнала от меня, пусть это будет нашим с тобой секретом, а если уж кто сильно будет дознаваться, откуда, мол, ты это знаешь, просто ответь: «Сорока настрекотала!»
Договорились?
Тогда смотри, земля полнится слухом, есть гора на Алтае, названием, – Белуха…
Тонкая субстанция Велушиной Души вошла обратно в свое тело, и Велуше стал сниться навеянный ее «Я», побывавшем в астральных проекциях, необыкновенно красочный сказочный сон – Белогор.
Белогор
Эти сказы давно мной увидены
В снах глубоких ночами зимними,
И теперь поведать мне хочется сны,
Которые стали вещими.
Дело было там, где хребет из гор искривился своим позвоночником, под снегами тяжёлыми, мёртвыми изогнулся своими костищами, будто каторжник, с ног валящийся, словно сил не хватало, не мог держать больше грузных тех вековых оков. Он, бывало, вздохнёт обессилено, из последних сил поднатужится, распрямит свои плечи, расправится, от усталости избавляясь, – так, чтобы кости в спинище хрустнули, позвонки, хрящи, жилки, суставчики, передёрнувшись, шевельнулись все.
И идёт тогда зыбь, пробегает рябь, дрожь проходит от холки до копчика. Сразу дым пеленой поднимается… Трубку курит Горыня невидимый, не в затяг совсем – так, пошалиться, выпуская дым створожившийся, что клубами летит, извивается из кольца в кольцо, ходит вкруг горы белым облаком, да барашками кучерявыми прыгает дымок по откосам скал, летит кубарем да за валом вал.
Ну а коль великан затянувшийся невзначай дыхнёт не в ту дыхалку, перхота нападёт – гулко бухает, в кашле том громовом, оглушительном – кха-кха-кха! – нутряк выворачивает, да никак не может отхаркаться.
Сыплет с гор тогда снег лавиною, весь булыжником перемешанный, ходит всё ходуном, содрогается, так гудит-свистит, будто стонет плеть вдоль спины, ни пред кем не согнутою.
Там у самых подножий великих гор белоснежною тьмою схоронены тайны, кои давно уж раскрыть пора, да никто ещё не посмел пока, даже рта открыть не отважился.
Вот и я говорю их с оглядкою, страхом – тем, что тенями ветвистыми в сумраке ночи на тебя ползут и на кожу дрожью кидаются, мурашами большими по ней бегут. И от ужаса темя колется, волоски на затылке шевелятся, дыбарем поднимаются… Жуть такая, что встанешь как вкопанный, хочешь заорать, а кричать невмочь: тяжелеет язык, наливается, будто то не плоть, а свинец во рту; кое-как прохрипишь – хрип тот глотку жмёт, как клешнёй её перехватывает.
Вам признаюсь: мне трепетно, боязно тайны той вековой отворить затвор, вдруг меня да увидит, услышит он – сторожила тех необъятных гор.
В бытие своем спрятан крепко он, точно волк, от стаи отбившийся, жизнь ведёт человека-отшельника старый-старый шаман Белогор.
Он живёт на такой высоте большой, куда даже след зверя дикого – и того никогда добрести не мог. Застывал зверь у этих высоких скал, ледяной колотушкой с них скатывался. Что уж зверь, если птице – и той не дана сила крыл к высоте той подняться.
Белогор в снегу ход-лазеечку протоптал к горе. Лабиринтом она извивается да к его норе. Занавесил он шкурой медвежьею узкий вход в своё обиталище, и висит мордой вниз мохнатою, зыркает пустыми глазницами, выпустив клыки угрожающе.
Обжился шаман там, да уютно так: из бревна сосны сколотил лежак, щели мхом забил, корой тонкою да поверху накрыл суконкою. Смастерил себе печку-каменку, пылко-рьяную, жгучую, жаркую. Как растопит её – горячо печёт, огонь в топке ревёт, извивается, докрасна камень раскалит, тот аж светится, изнутри горит. Стоит пекло, жар – хоть в тайгу беги иль скидай портки – голяком ходи.
Стены каменны поувешаны всякой снедью шаманской да утварью: там и выползни на крючьях висят, костяки, клыки да пучки из трав…
Он пещерою, будто гортанью, скрыт, будто бы кадык в полости сидит.
И настоль Белогор изучил гор нутро, что вслепую проходит все впадины, все ходы подземные ведает. Этим он порой и забавится: руку вытянет, ею поведёт, позажмурит глаза да вслепую идет. Явно зверь в темноте – движется на слух, ходит нос ходуном, обостряется нюх. Тайники обходить он большой мастак: ни на миг даже не остановится, не запутается ни на шаг.